– Я не уйду. И неважно, какую часть себя ты мне решишь показать.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – усмехнулся он. – Я причиню тебе боль.

– Ну и ладно. – Я прижала руку к его груди. – Именно это мне в тебе и нравится. Ты относишься ко мне как к обычному человеку, а не увядающей розе.

И эти слова все изменили. Тьма поглотила последние лучи заката, который наблюдал за нами. Битое стекло захрустело под ботинками Дина, обещая боль, а его глаза на мгновение закрылись. И вот я осталась наедине с незнакомцем. С дикарем.

В полутьме, нарушаемой лишь огнями города, Дин потянул меня на себя. Я не сопротивлялась, решив, что он поймает меня, но… он позволил мне упасть. Позволил приземлиться на трон из бесцветного стекла. Кости протестующе застонали, когда он схватил меня за руку и потащил в спальню, волоча по блестящему черно-белому полу. Исцарапанная осколками кожа с радостью приветствовала черный пушистый ковер, когда мы оказались во владениях Дина с огромной кроватью королевских размеров, которые можно увидеть только в кино. Я никогда раньше не бывала в его спальне, и у меня перехватило дыхание, когда в голове вспыхнули мысли обо всех побывавших там женщинах. О всех Кеннеди. Всех Наташах.

Всех неудобных и болезненных истинах.

Дин отпустил мою руку и слегка подтолкнул в сторону оттоманки^[11], стоявшей у стеклянной стены.

– На локти, – потребовал холодный, как металл, голос, будто принадлежавший другому человеку.

Я опустилась на колени и уперлась локтями в оттоманку, уставившись на мерцающие искусственные огни Нью-Йорка. Дин стоял позади меня, но я не видела, что он делал. Мою задницу ничего не прикрывало, но на груди все еще оставался лифчик. Мне показалось, что Дин находится где-то поблизости, но я не могла сказать наверняка. И не собиралась поворачивать голову, чтобы посмотреть. Он хотел напугать меня. Хотел, чтобы я ощутила страх. И это сработало.

– Самое смешное, – начал он, расхаживая по комнате у меня за спиной, и я вздрогнула от его прекрасного голоса. А следом раздалось несколько глотков, когда он отпил бренди. – В старших классах все звали меня Рукус и Джокер… Шут. Веселый парень. Клоун.

Но он не был ни одним из них. Теперь я понимала это, хотя в старших классах и сама купилась на эти образы. Да и как я могла не купиться? Он очень старался соответствовать этим образам.

– Но ты знаешь, кто я, Рози? – Он остановился позади меня.

Я закрыла глаза, вдыхая мужской аромат его комнаты в свои напряженные до предела легкие, чувствуя, как мое сердце разрывается в груди.

– Ты Пьеро, – прошептала я. – Грустный и одинокий клоун.

– Как всегда умная и проницательная.

Намек на привычные нотки послышался в его голосе. Дин сделал три или четыре шага ко мне – я слышала и считала их, – и, хотя все еще находилась перед ним практически голой и не видела его даже в отражении стекла, чувствовала себя в безопасности.

– А ты знаешь, почему грустит Пьеро? – спросил он.

– Из-за разбитого сердца. – Я сглотнула, борясь со слезами. – Он тоскует о любимой, которая никогда не сможет принадлежать ему.

Мне хотелось обернуться. Чтобы обнять его. Исправить последние несколько часов, из-за которых он стал таким. Но я не сделала этого. Я почувствовала, как его рука ласкает одну из моих ягодиц, а дыхание овевает ложбинку между шеей и плечом.

– Беги, Рози, – прошептал Дин. – Беги, пока я все не испортил и не загубил наши отношения.

– А ты испытай меня, – возразила я. – Сломай меня. Используй. Сразись со мной. Ты преследовал свою добычу месяцами. Годами. Целое десятилетие, черт возьми. И сейчас просто отпустишь меня?

От шлепка, обрушившегося на мою ягодицу, я упала вперед и ужаснулась. Меня никогда раньше не шлепали. Не потому, что я возражала против этого. Нет, скорее, это была одна из тех вещей, до которых я просто не додумалась. Как прыжок с тарзанки или просмотр «Списка Шиндлера». Или, возможно, все мужчины, с которыми я встречалась, относились ко мне, как к хрупкому цветочку, который вот-вот увянет у них на руках. Или, возможно, всему виной то, что у меня не получалось избавиться от застенчивости и стыда, когда оказывалась в постели с кем-то другим.

Но Дина не назовешь «кем-то другим». Он был единственным.

Я застонала. Желание огнем опаляло тело, подталкивая мою задницу назад, навстречу руке Дина, и умоляя о большем. Это казалось грязным, но я не возражала вести себя грязно с ним. Дин никогда не осуждал меня. Возможно, он был единственным из моих знакомых, кто принимал меня такой, какая я есть. Даже Милли пыталась убедить меня вернуться в Тодос-Сантос.