Я возвращаюсь к двери, через которую вошла, и поднимаю медицинскую сумку, которую уронила на пол. Поворачиваясь, я вздрагиваю, когда обнаруживаю, что взгляд Максима скользит по мне. В этом взгляде голод — почти как у волка, оценивающего кролика. И это не должно волновать меня так, как до того, как я прогоню эти мысли прочь.

Он молчит, но когда я подхожу к клетке в центре каменной комнаты, он хмурится.

— Что ты делаешь?

— Мне нужно проверить повязку у тебя на спине.

Его глаза сужаются, и он медленно качает головой. — Тебе следует оставаться по ту сторону решетки, — тихо рычит он.

Я резко останавливаюсь. — Почему?

Его мышцы слегка напрягаются. — Потому что есть причина, по которой я заперт в клетке с руками над головой.

Я сглатываю, чувствуя, как узел затягивается в моей груди. Он не ошибается. Это переходит грань между обязанностями врача и прямой угрозой моей безопасности. На самом деле я совсем не знаю этого человека. На самом деле, единственное, что я знаю о нем, кричит о том, чтобы держаться подальше.

Он из русской мафии. У него огромное телосложение, состоящее из мышц и татуировок. На днях он убил троих мужчин в душе голыми руками, будучи раненым и теряя кровь. Он вырвался из оков, когда не должен был стоять.

И он здесь, ради всего Святого. По какой бы то ни было причине он гость Йеллоу-Крик, и это много говорит о том, кто этот человек.

И все же вчера он не причинил мне боли. Он, конечно, мог бы. Он мог бы сделать со мной все, что хотел, думаю я, непристойно краснея. Мое естество сжимается с пульсацией. Вчера он мог сделать что угодно, и я была бы совершенно бессильна остановить его.

Но он этого не сделал. Он мог бы. У него даже были все основания использовать меня как щит или что-то в этом роде, чтобы освободиться. Но он этого не сделал.

К черту все.

Я подхожу к клавиатуре на клетке и начинаю вводить код.

— Доктор...

Дверь распахивается на ржавых петлях. Я сглатываю, глядя ему в глаза, когда стою в дверном проеме тускло освещенной клетки. И тогда я вхожу внутрь.

Я медленно подхожу к нему, чувствуя, как жар разливается по моей коже под его пристальным взглядом. С одной стороны клетки есть блок управления, который, как я знаю, управляет цепью, держащей его скованные руки поднятыми вверх. Я подхожу к нему и нажимаю кнопку. Его руки начинают немного расслабляться, когда они опускаются наполовину.

— Не открывай их.

Его голос прорезает тишину, как лезвие. Я замираю, мое сердце колотится, когда я поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо на меня с такой силой в своих темных глазах, что у меня перехватывает дыхание.

Я дрожу. — Почему нет?

— Потому что тебе не следует быть такой доверчивой, — рычит он.

— Ты мог причинить мне боль и раньше.

Его взгляд становится жестче.

— Но ты этого не сделал.

Максим ничего не говорит. Он просто смотрит прямо на меня.

— Почему ты этого не сделал?

Он по-прежнему не произносит ни слова. Я медленно дышу и киваю.

— Прекрасно.

Я хватаю свою сумку и иду за ним. Я придвигаюсь ближе, сглатывая, когда мой взгляд скользит по его мускулистой, покрытой чернилами спине. Мой взгляд останавливается на двух бинтах. Но затем они охватывают все остальное тело. Шрамы — некоторые старые, некоторые поновее — усеивают его кожу под чернилами. Когда я подхожу ближе, годы, проведенные мной в ординатуре в травматологическом отделении скорой медицинской помощи Массачусетского технологического института, стремительно возвращаются.

Это боевые шрамы — уколы, порезы и два почти наверняка пулевых ранения. Я дрожу. Да, он не шутил насчет того, что его били ножом раньше.

Моя рука опускается на его обнаженный торс, и я дрожу от тепла его кожи. Он такой теплый, и я чувствую, как перекатываются и сжимаются его мышцы под кожей. Я вглядываюсь пристальнее, снимая окровавленную повязку. Ладно, хорошо. На ране нет никаких признаков инфекции. Но у него разорваны два шва. Вероятно, это из-за того, что охранники схватили его вчера.

— Мне нужно зашить тебя.

Он кивает. — Спасибо.

Я промываю рану и руки антисептиком и достаю из сумки иглу с ниткой. Затем принимаюсь за работу. Конечно, Максим даже не вздрагивает.

— Значит, это не ЦРУ.

Я сглатываю, но ничего не говорю. На самом деле мне вообще не положено разговаривать здесь с заключенными, за исключением элементарных дискуссий об их медицинском состоянии. И мне определенно не разрешается говорить с ними о том, где они находятся или что это за место.

Когда я ничего не говорю, Максим хмыкает, как будто размышляет.

— Я все еще в США?

Я хмурюсь, когда заканчиваю зашивать рану. — Я... я не могу тебе этого сказать.

— Ты из ЦРУ?

Я застенчиво улыбаюсь. — Этого я тоже не могу тебе сказать.