Что-то болезненно сжимает грудь, будто колючая проволока впилась прямо в кожу и тянет.

Что, черт возьми, она делает?

— Валентина!

Она словно окаменела. Глаза широко раскрыты, стеклянные, отрешенные. Даже с расстояния я вижу, что ее здесь нет. Она застряла где-то глубоко внутри себя, в ловушке собственного тела.

Раздается еще один выстрел.

Лампочка над моей головой взрывается, осыпая меня градом стекла. Краем глаза замечаю, как Энцо движется к стрелявшим.

— Что за хрень, Валентина? — ору я, голос срывается от тревоги. — Ложись!

Все это занимает меньше десяти секунд, но кажется, будто время замедлилось.

А она все так же стоит. Чертова статуя посреди кровавой сцены. И мысль о том, что следующая пуля может вонзиться в нее, выворачивает меня наизнанку. Это чувство не имеет названия, оно похоже на то, как будто кто-то тянет мои внутренности через терку.

Я бросаюсь вперед.

Тело действует само по себе, перескакиваю через людей, прижавшихся к полу, перешагиваю через тех, кто прижимает руки к голове. Запинаюсь, но не останавливаюсь. Взгляд прикован к ней, а разум заставляет тело двигаться быстрее. Быстрее, черт возьми!

Наши глаза встречаются. И в этот миг сквозь меня проносится шквал чувств.

В ее глазах страх. И одним этим раненым взглядом она говорит больше, чем за все время, что мы знакомы.

Я вижу ее настоящую. Сломленную. Печальную. Скрытую под маской, которую она носит.

И я хочу ее.

Отчаянно.

Как раненую птицу, мне хочется взять ее на руки, прижать к груди, унести домой и не выпускать, пока ей не станет лучше.

Почему я так чертовски далеко?

Когда между нами остается не больше пяти метров, раздается еще один выстрел. Стена рядом с ней разлетается в клочья.

Она дергается от испуга. Мое сердце подскакивает к самому горлу. Выстрелы все ближе к ней.

Ее плечи поднимаются, словно пытается защититься, но она все так же не двигается.

Я бросаюсь вперед, преодолеваю оставшееся расстояние в один прыжок и сбиваю ее с ног на пол, как раз когда раздается очередной выстрел.

Резкий, оглушающий хлопок, пуля вылетает из ствола и пронзает воздух. Затем боль. Жгучая, как огонь, когда проходит сквозь мою руку чуть выше локтя.

Мы падаем, перекатываемся по полу. Я остаюсь сверху, закрывая ее своим телом.

Тупая боль пульсирует в руке, но я игнорирую ее, слишком обеспокоенный тем, что Валентина оказалась в эпицентре этого армянского конфликта.

И если с ней что-то случится, я просто сойду с ума.

Когда смотрю на нее, Валентина, кажется, наконец-то выходит из ступора. Растерянно моргает, а потом ее взгляд падает на расползающееся кровавое пятно на моем правом бицепсе, и глаза расширяются.

— Ты… ты что, ранен?

— Похоже на то, — морщусь я.

И, как всегда, она меня удивляет, не впадая в истерику. Вместо этого тянется к моему ремню, сдергивает его и быстро обматывает вокруг руки, затягивая тугой жгут. Я рычу от боли.

— Прости, — говорит она. — Я просто пытаюсь остановить кровь.

— Я знаю, что ты делаешь. — Прищуриваюсь. — Но откуда ты знаешь, что делать?

Она снова моргает.

— Я много смотрю телевизор.

— Не уверен, что куплюсь на это, но отложим разговор на потом.

Бросаю взгляд через плечо. Энцо и Гвидо уже скрутили обоих стрелков и обезоружили их. Энцо кивает мне, давая понять, что оружие обезврежено, все под контролем.

Она в безопасности.

Понимаю, что сердце до сих пор грохочет в ушах.

— Никому, блядь, не двигаться, — рявкаю я. — Все оставайтесь на полу, пока я не скажу, что можно уходить.

Медленно поднимаюсь, отрываясь от Валентины.

Армяне мертвы еще до того, как их тела падают к моим ногам. С пулей во лбу их глаза широко распахнуты, будто они до самого конца не поняли, что произошло.

VIP-гости, как и велено, не подают признаков жизни. Никто и не думает вмешиваться.

Никто, кроме Энцо, который закатывает глаза.

Когда подхожу к ней, Валентина сидит на полу и смотрит на меня в упор.

— Ты их убил? — спрашивает она.

— Любой, кто осмелится выстрелить в тебя или хоть как-то причинить тебе вред, — наклоняясь и поднимаю ее на руки, — умирает.

Все просто.

Бицепс пронзает острая боль, но я не обращаю внимания. У меня богатый опыт работать сквозь боль.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, хотя руки уже обвивают мою шею.

— Уношу тебя отсюда.

Она начинает ерзать в моих объятиях, пока иду к дверям и пинком распахиваю их.

— Подожди, нет.

— Я не в настроении с тобой спорить. Успокойся к чертовой матери, — огрызаюсь я.