Знаю, что он дразнит, но взгляд сам собой скользит к ремню, затянутому на его руке, и к разорванной рубашке, под которой видно рану. Кровь все еще сочится, хоть и медленно благодаря моему импровизированному жгуту.

Что-то внутри смещается, будто тектонические плиты приходят в движение, когда смотрю как течет кровь на его руке. Что-то безымянное и неопознанное, но оно пронзает насквозь.

Он спас мне жизнь.

Снова.

И на этот раз был ранен из-за меня.

— У тебя есть аптечка?

Он удивленно приподнимает брови, но быстро берет себя в руки.

— Есть. В ванной для гостей.

Маттео отталкивается от острова, собираясь идти за ней, но я поднимаю руку.

— Я сама. Где именно?

Моя кожа покалывает под его внимательным, цепким взглядом. Он прочищает горло: — По коридору, третья дверь слева.

Как и было обещано, нахожу аптечку в шкафчике под изящной медной раковиной. Возвращаясь обратно, я не тороплюсь. Разглядываю картины на стенах, пытаясь по ним понять, кто он и что ему близко.

Но, когда прохожу мимо последней рамы, резко останавливаюсь.

По спине пробегает дрожь.

Делаю два шага назад.

Темная, чуждая эмоция с силой бьет в грудь.

Пять павлиньих перьев, аккуратно выложены на темно-синем и зеленом фоне, в дорогой золотой раме. Эта работа висит отдельно от всех остальных в самом видном месте. Именно ее видишь первой, если идти вглубь квартиры.

Не знаю, как не заметила ее раньше.

— Я назвал тебя первородным грехом, но, возможно, правильнее было бы сравнить с Золушкой, — раздается за спиной хриплый, соблазнительный голос Маттео. Я медленно оборачиваюсь, ошеломленная этой находкой. Его темные глаза встречаются с моими. — Она тоже оставила что-то свое, прежде чем исчезнуть, не сказав ни слова.

— Эти перья... — голос срывается, горло сжимается. — Они с моего платья.

Те самые, которые он сорвал в ту ночь, разрывая на мне костюм в порыве страсти.

Маттео медленно кивает.

— Pavona, — смотрит на раму, будто сам попал под ее чары. — Это первое, что я повесил, когда купил квартиру. — В его следующих словах звучит гордость: — Я сделал ее сам.

— Ты их сохранил. — Сердце бьется так яростно, будто вот-вот выпрыгнет. — Почему?

Он хмурится, глядя на рамку, как будто сам ждет от нее ответа.

Наконец, пожимает плечами: — Мазохизм.

Он не придумывает оправданий, не выдумывает объяснений, почему сохранил эти перья, поместил в раму и повесил у себя дома на стену, хотя все говорило о том, что после той ночи мы больше никогда не увидимся.

Маттео смотрит на меня, как на пугливую кобылу, готовую сорваться с места и убежать. Его взгляд пронизывает меня насквозь, когда подхожу к нему, сжимая аптечку.

Дрожащими пальцами расстегиваю ремень и начинаю разматывать с его руки.

— Сними рубашку, — тихо прошу я.

Не могу встретиться с ним взглядом. Боюсь, что он увидит то, что я сама стараюсь скрыть. Вместо этого сосредоточенно изучаю содержимое аптечки, перебирая бинты и салфетки. Но даже если не смотрю на него, чувствую, как обжигающий взгляд впивается в меня.

Он медленно расстегивает рубашку, пуговицу за пуговицей, пока ткань не распахивается на его груди.

— Помоги ее снять, — бормочет с чувственной интонацией.

Он смотрит мне в глаза, пока стягиваю рубашку с плеч. Непристойный взгляд выдает каждую грязную мысль, что проносится в его голове. И от этого моя кожа буквально горит от желания.

Передо мной появляется твердый пресс. Две четкие колонны мышц, каждая из которых идеально проработана. Гладкая кожа плотно натянута на каждом изгибе и впадинке. Пальцы покалывает от желания прикоснуться к нему.

На нем нет ни одной татуировки, что необычно для мужчин из Преступного мира. Руки Энцо покрыты ими, как и тело моего брата, вплоть до шеи, головы и даже лица.

Это еще один штрих, который выделяет Маттео. Я всегда находила татуировки привлекательными, но при виде его чистой кожи пробегает волна возбуждения.

Мышцы на его животе напрягаются, когда он вдыхает, а затем восхитительно сокращаются, когда он выдыхает.

— Ранение, cara mia, выше.

Я заливаюсь ярким румянцем, и улыбка, растянувшаяся на его губах, ясно дает понять, что он не упустил моей реакции.

Мне труднее, чем я хотела бы признать, оторваться от его пресса и взглянуть на рану. Когда наконец поднимаю глаза, желудок болезненно сжимается от вида глубокой красной раны.

Маттео наклоняет голову, голос становится еще ниже, почти хриплым: — Поцелуешь, чтобы прошло?

— Это всего лишь царапина, — вырывается у меня. — А ты вел себя так, будто умираешь.

Он внимательно изучает мое лицо.

— Ты волновалась?