— Между нами все кончено, — говорю я. Слова будто режут изнутри. — Веселье официально завершено.

Леденящий душу смех срывается с его губ, лишенный юмора, эхом отдается лишь чистым безумием. Он хищно улыбается, обнажая зубы.

— Это не тебе решать.

Это правда.

— И все же я решила, — легкомысленно отвечаю я.

Рука Маттео мгновенно сжимает мою шею. Пять пальцев плотно прилегают к коже. На лбу проступает жилка, которой раньше у него не видела.

— Осторожно, cara, — рычит он, губы сжимаются в жестокую линию.

Боль пронзает грудь, когда вижу напряжение в его взгляде.

Но я глушу в себе жалость, закрывая сердце.

— Иди к своей невесте, — срывается с губ.

— Моей... — он морщится. — Она, блядь, тут при чем? Что тебе сказал Энцо?

Теперь уже я смеюсь. Значит он собирался это скрыть.

— Он сказал мне правду. Которую ты, очевидно, даже не думал говорить, — скрещиваю руки. — Я предупреждала, что будет, если ты прикоснешься к ней.

На секунду его лицо расслабляется. Впервые с тех пор, как он вошел, в нем появляется нечто иное, кроме ярости. Бровь чуть приподнимается, уголок губ дергается, едва сдерживая довольную улыбку.

— Ты ревнуешь?

Гнев выпрямляет мою спину, позвонок за позвонком.

— Нет.

— Правда?

— Речь идет об уважении, Маттео. И только. Я не позволю тебе унижать меня.

Раздраженный рык прокатывается в его груди.

— То есть все дело в уязвленной гордости? Ни в чем больше?

— Все верно.

Его губы находят мое лицо, шепчут на ухо: — Ты так полна лжи.

Я замираю. Он хочет, чтобы я ревновала?

Отталкиваю его.

— Уходи, — говорю жестко и разворачиваюсь. Даже меня пугает холод в собственном голосе.

Маттео резко тянет назад, хватая за шею.

— Мы еще не договорили, — шипит он.

Он обвивает руками мое тело и прижимает к себе, не давая двинуться ни на шаг.

— Мы все сказали. Все. Между нами все кончено, — кричу я, слова рвутся наружу, преодолевая ком в горле. Я вырываюсь, бьюсь, но он не сдвигается. — Отпусти меня.

Я чувствую, как его дыхание становится опасно прерывистым, прямо у моего уха.

— Нет.

— Отпусти, черт побери, Мат...

— Я не прикасался к ней! — слова вырываются из глубины его груди, с гневом и отчаянием.

Я замираю.

— Что?

— Я не прикасался к ней. Я даже не смог, черт возьми, встретиться с ней, Лени. — Он резко вдыхает. — У меня была назначена встреча, но я отменил ее. Придумал отговорку. — Его грудь тяжело, почти яростно, поднимается и опускается за моей спиной. — Это вызвало настоящий бардак, который мне теперь приходится разгребать. Но я не смог... Не смог, пока ты живешь в каждом моем сне.

На этот раз, когда упираюсь в его руки, он отпускает. Медленно, собирая остатки сил, я разворачиваюсь к нему лицом. Он уже смотрит на меня, взгляд темный, тягучий, прикован к моему лицу.

— Если ты не хотела, чтобы я виделся с ней, если скучала по мне, — он говорит почти шепотом, — то могла бы просто написать.

— Я не владею тобой, — отвечаю ровно.

Он моргает, на лице появляется почти мальчишеское недоумение.

— Кто это сказал?

Его слова полны едва сдерживаемых эмоций. Той тяжестью, которая может заставить поверить, если не быть осторожной.

Я качаю головой.

— Твоя невеста.

Он делает шаг ближе, его лицо смягчается.

— Ты же знаешь, почему я все еще в Лондоне. — Его руки находят мою талию и сжимают, как будто хотят навсегда вцепиться в меня. — Ради тебя.

— Невеста.

— Она мне не...

Я отворачиваюсь.

— Невеста.

Он осторожно поворачивает мое лицо к себе, глаза ищут мои, в них затаилась тихая настойчивость.

— Я думаю только о тебе, — шепчет он.

Из горла вырывается сдавленный звук: — Не ври.

Он приближается еще ближе, грудь касается моей, лицо нависает надо мной.

— Хотел бы соврать. Но я думаю о тебе. Постоянно. Без остановки. Черт возьми, одержимо. О том, как ты лежала в моей кровати, когда я ушел. О том, как мне до ужаса хочется, чтобы ты приготовила Arepas. О том, как наше и без того ограниченное время уходит из-за похищения моего отца. — Он зажмуривается, с выдохом опускает лоб к моему. — Я просыпаюсь каждую ночь. Каждую. И тянусь к тебе.

Маттео

— Красивые слова, Маттео, но в них сложно поверить, когда ты снова исчез без объяснений, — ее голос дрожит под тяжестью гнева.