Мы оба оборачиваемся на крик и видим, как некогда спящий охранник вылетает из комнаты, ударяясь о противоположную стену. А затем громкий звук, с которым ломается его шея. Клаб выходит из комнаты, переводя взгляд с нас на тела.

— Он очнулся, — это все, что он говорит, заставляя меня рассмеяться, но затем мой взгляд снова падает на Эмбер и кровавый порез на ее руке.

Я подхожу к ней ближе, наблюдая, как расширяются ее глаза, когда я наклоняюсь и провожу по нему языком, пробуя ее кровь.

— Харт, — предупреждает она. Мои руки опускаются на ее бедра, притягивая ее ближе. Я поднимаю наши маски и прижимаюсь губами к ее губам, позволяя ей почувствовать вкус ее крови, пока я поддерживаю ее, только для того, чтобы она врезалась в Клаба. Его руки обхватывают мои, когда мы удерживаем ее между нами, и ее стоны наполняют воздух. Жажда крови проходит через меня и проникает в нее, когда она дергает меня за одежду, чтобы приблизиться, делая меня чертовски твердым.

Свист Даймонда рассекает воздух, и мы отрываемся друг от друга, чтобы увидеть его и Спейда, стоящих в открытых воротах и с ухмылкой смотрящих на тела.

— Я вижу, вы уже повеселились. Пошли. Мы нашли начальника тюрьмы и других охранников. Давай закончим с этим.

Глава

23

Кровь на стенах создает ужасающую картину. Возможно, нам следовало быть чище в этом, чтобы дети не увидели этого, когда мы их освободим, но часть меня думает, что они видели гораздо худшее. Они уже знают о зле мира. Немного крови от их монстров не причинит им большего вреда. Вероятно, это заставит их почувствовать себя лучше.

Когда Харт и Эмбер были заняты с охранником, я заглянул в ближайшую ко мне комнату и почувствовал, как мое сердце упало. Мальчик из цирка был в плохом состоянии, но некоторым ребятам здесь еще хуже. Удивительно, что он сбежал, особенно с такими тюремными дверями. В каждой комнате должно быть по меньшей мере десять детей, каждый из которых настолько истощен, что их кости проступают сквозь кожу. Они съеживаются при нашем приближении, не понимая, что мы здесь, чтобы спасти их. Ни один ребенок не должен видеть такое зло. Те, кто видел, ну… Я полагаю, они заканчивают в цирке, как и я.

В отличие от Харта и Спейда, я пришел в цирк не ребенком. Я уже был взрослым, сформированным злом. Моя карта пришла, когда я помог пожилой женщине, с которой плохо обращалась на улице группа хулиганистых подростков. Тогда я этого не знал, не понимал значения, но у Хильды всегда были свои способы заманить в ловушку. Она что-то увидела во мне, увидела монстра в моих глазах и предложила мне ключ от моей клетки — моего собственного изготовления.

Там, откуда я родом, для детей нет возможностей. Ты либо выходишь на свободу, либо становишься частью захудалого преступного мира наркотиков. Я не вышел. Я не мог, не тогда, когда моя мать была там в ловушке. Я делал то, что мне было нужно, чтобы защищать ее так долго, как только мог. Она принадлежала придурку по имени Джорджиано, сутенеру, который находился на самой вершине пирамиды в моем городе. Ты бы не захотел связываться с ним, и если бы ты принадлежал ему, ты никогда не смог бы стать свободным, если бы не заплатил за это. Пятьсот тысяч долларов наличными. Именно столько стоило освободить мою мать. Видишь ли, она была одной из его любимиц. Полагаю, мне повезло, что он позволил ей растить меня, несмотря на то, что она работала проституткой. Наверное, я должен был быть благодарен, когда он повел себя немного по-отцовски и научил меня выживать.

Вместо этого это только наполнило меня гневом.

Я видел, как обращались с моей матерью, поэтому, как только я стал достаточно взрослым, чтобы понять, я начал откладывать деньги. В семь лет я подрабатывал то тут, то там. К двенадцати годам я пристрастился к наркотикам. Когда мне исполнилось девятнадцать, у меня была своя сеть по продаже наркотиков, и я накопил достаточно, чтобы оплатить стоимость свободы для моей матери. Я пришёл к Джорджиано с сумкой, полной наличных, и бросил ее к его ногам. Он только посмотрел на деньги, приподняв брови.

— Для моей матери, — заявил я, самоуверенный подросток, который понятия не имел, насколько несправедливым может быть мир. — Ради ее свободы.

Джорджиано посмотрел мне в глаза, на каждом пальце у него были золотые кольца. Этот ублюдок любил львов, и у него на шее висело золотое кольцо на цепочке. Этот идиот думал, что львы — это альфы животного царства. Он ни разу не осознал, насколько уместно, что львы-самцы ничего не делают, а просто сидят наверху, ленивые и толстые, в то время как львицы выполняют всю работу. Тем не менее, он был крупным человеком, и в его распоряжении была целая система.