— Если мы войдем туда, то без крови на твоих руках тебе не выбраться, — предупреждает ее Даймонд. Даже отсюда мы можем ощутить запах насилия и смерти в воздухе. Какие бы кошмары ни скрывались за этими воротами, мы встретимся с ними лицом к лицу, и это будет жутко. Прошло много времени с тех пор, как я находился в таком зловещем месте — с тех пор, как я был ребенком, столкнувшимся лицом к лицу с собственными кошмарами.

Вопреки правилам она стягивает маску, оглядывает нас, прежде чем уставиться на здание. Грозовые тучи и дождь скроют ее личность, поэтому никто ее не поправляет, но это ошибка, которую нельзя повторить. Мы не оставляем никаких следов, даже воспоминаний о наших лицах.

Дождь размазывает ее макияж, из-за чего она выглядит так, будто плакала, хотя на самом деле злобно улыбается. Красный мел, испачкавший кончики ее волос, капает, как кровь.

— Я знаю, зачем я здесь. Давай поохотимся. — В ее голосе нет ни колебания, ни страха. У нее одна и только одна цель: отомстить за маленького мальчика, спящего в ее палатке.

Если бы только у меня был такой ангел-мститель, как она, когда я был так молод.

Схватив ее сзади за шею, я притягиваю ее ближе, прижимаясь губами к ее губам в жестоком поцелуе, пока не чувствую вкус крови. Я отстраняюсь и улыбаюсь ей, надевая ей маску обратно, а затем поправляю свою.

— Давай.

Направляясь к воротам, я подпрыгиваю и хватаюсь за железный край, переворачиваясь так, что приземляюсь на ноги с другой стороны. Я вижу, что Спейд и Клаб делают то же самое. Наша девушка просто качает головой.

— Ни за что, — бормочет она, направляясь к нам, и толкает калитку. Она даже не была заперта. Даймонд со смешком следует за ней. — Хвастуны, — добавляет она, подходя к нам.

Шторм заглушает наш вход и шум наших шагов, так что нет смысла вести себя тихо. Мы просто направляемся прямо к входной двери. В отличие от ворот, она заперта, что неудивительно. Что-то подсказывает мне, что это скорее для того, чтобы удержать кого-то внутри, чем для того, чтобы никого не впускать. Приурочив это к следующему раскату грома, я ударяю ботинком в широкую черную двойную дверь. Ручка с громким стуком ломается и влетает внутрь. Ощущение зла усиливается в десять раз, почти душит меня.

Заходя внутрь со счастливым мычанием, я оглядываю огромный приют. Вход явно предназначен для посетителей, перед двумя ведущими наверх лестницами расставлены цветы и стулья. Это иллюзия, красивая картинка, предназначенная для состоятельных клиентов, желающих приобрести ребенка. Без сомнения, есть только особенные дети, которых они могут увидеть, если придут. Всегда есть особенные дети, которые являются любимцами. Я никогда не был одним из них.

Вода стекает с наших тел, падая на идеально отполированный деревянный пол, когда мы смотрим на стены. Дробный стук дождя по окнам скрывает наши шаги, когда мы отбрасываем иллюзию и направляемся глубже в лабиринт дома. Даймонд указывает наверх, и я киваю, когда он поднимается по винтовой лестнице со Спейдом на буксире.

Клаб следует за мной и Эмбер по коридору мимо лестницы. Здесь все полностью меняется, иллюзия рассеивается. За деревянной дверью металлические ворота, которые запираются снаружи. Мы обмениваемся взглядами, прежде чем я опускаюсь на колени, быстро открываю тяжелый металлический замок и дверь. Как только мы переступаем порог, мы оказываемся в длинном темном коридоре. До моих ушей доносится храп, и я поворачиваю глаза направо, чтобы увидеть надзирателя или охранницу, растянувшуюся на диване. Я киваю головой в сторону Клаба, и он кивает, направляясь туда, чтобы постоять на страже, пока я иду за Эмбер по коридору.

С каждой стороны — металлические двери с раздвижными люками, которые мы увидели бы в тюрьме, а не в приюте для сирот. Она наугад останавливается у одного и открывает его, прежде чем наклониться, чтобы заглянуть внутрь. Она ахает, звук резкий для моих ушей, прежде чем она спешит к следующему, а затем и к следующему, ее гнев растет с каждым открытием. Нахмурившись, я заглядываю через один, и мое сердце замирает при виде примерно десяти детей, сгрудившихся в глубине крошечной комнаты. Их грязные, заплаканные лица поворачиваются ко мне с ужасом, поскольку они не знают, собираюсь ли я причинить им вред или нет. От запаха, доносящегося из комнаты, у меня слезятся глаза. Там ничего нет — ни кровати, ни туалета — только грязный бетонный пол.

Позывы к рвоте сильны не из-за запаха, а из-за того, какие они худые, грязные и избитые. У некоторых из них синяки, а у других кровоточащие раны. Они вздрагивают от света, который я впускаю, как будто не видели его слишком давно.

Раскаленная добела ярость наполняет меня. Я едва могу сдержаться, чтобы не взорваться.

Медленно отступая назад, чтобы не напугать их, я бросаюсь к Эмбер, которая стоит на полпути по коридору, ее лицо искажено горем и неверием одновременно. Столкнуться со злом — это одно, но столкнуться со злом, направленным против детей, — совсем другое. Я понимаю. Дети и животные невиновны. Любой, кто охотится на них, не стоит и грязи на подошве моего ботинка.

Она поворачивается ко мне, в ее взгляде ярость и боль.

— Дети, — хрипло произносит она. — Все эти камеры заполнены голодающими, подвергшимися насилию детьми.