Его пальцы движутся с разрушительной точностью, словно он изучал, как именно меня трогать. И, возможно, так и было.

Сквозь дымку моего возбуждения его пальцы скользят под ткань, и реальность обрушивается обратно. Мы в общественном месте. Я не знаю, кто этот мужчина. Журналистская часть моего мозга наконец перевешивает то безумие, что овладело мной.

Я хватаю его за запястье, останавливая движение.

— Хватит. — Слово выходит более дыханьем, чем я хотела.

Он замирает. Ни сопротивления, ни нажима. Просто мгновенное повиновение, которое каким — то образом делает всю ситуацию еще более запутанной.

— Слишком? — спрашивает он, голос спокоен, несмотря на электричество, все еще трепещущее между нами.

Недостаточно, вот что хочется мне крикнуть. Мое тело жаждет, чтобы он продолжил. Кем я становлюсь?

Несмотря ни на что — слежку, взлом и проникновение, наглость приблизиться ко мне здесь — есть что — то в его немедленной реакции, что полностью обезоруживает меня. Он остановился в тот же миг, как я попросила. Ни споров. Ни уговоров. Просто уважение к моим границам, предложенное без колебаний.

Я должна бояться этого человека. Он вторгся в мою личную жизнь так, что от этого должна бы съежиться моя кожа. И все же в этот момент я чувствую... защиту. Как будто та самая интенсивность, с которой он наблюдал за мной, превратилась в охрану.

В этом нет никакого логического смысла, но мои инстинкты — те самые, что хранили меня в жизни сквозь опасные расследования — не сигналят об угрозе. Они сигналят о чем — то гораздо более сложном.

— Что именно? — спрашиваю я, пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание.

— Все, за что убили Мартина. Полный финансовый след, связывающий Блэквелла с подставными фирмами, которые покупали недвижимость, где были найдены мертвыми три женщины. Та же схема, которая заставила твоего отца расследовать деятельность Блэквелла до того, как его подставили.

Мое сердце колотится о ребра. Флешка жжет дыру в моей сумочке.

— Зачем отдавать это мне?

— Потому что ты тот человек, который правильно этим распорядится.

Его большой палец проводит по моим костяшкам, прикосновение такое легкое, что его можно было бы счесть случайным, если бы не тот намеренный взгляд, которым он держит меня.

— Все следы и происхождение, — говорит он. — Если ты заинтересована.

— Больше информации о Блэквелле? — спрашиваю я, хотя подозреваю, что предложение простирается дальше простых данных.

Он улыбается.

— Это. И другое.

Мое тело все еще гудит от его прикосновения, до постыдного отзывчивое к этому опасному незнакомцу. Рациональная часть моего мозга кричит, что мне следует схватить флешку и бежать, сообщить о нем в полицию за взлом моей квартиры, за наблюдение за мной с помощью камер.

Но журналистка во мне, дочь убитых родителей, хочет — нуждается — в любой другой информации, что у него есть.

— «Харрингтон». Четверг. 9 вечера. Будь там. Достаточно уединенное место, чтобы нам не помешали. Достаточно публичное, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. — Он встает, поправляя маску.

— Кто ты? — шепчу я.

— Я твой тайный поклонник.

Он отстраняется, морщась.

— В моей голове это звучало гораздо менее по — юношески. У меня было наготове несколько вариантов, и я почему — то выбрал худший. Я бы попросил переиграть, но подозреваю, момент упущен.

Его самоирония витает между нами, пока он плавно отворачивается от стола — его движения столь отточены, что кажутся постановочными. Затем он уходит, растворяясь в толпе.

Я сижу недвижимо несколько ударов сердца, моя кожа все еще пощипывает в тех местах, где касались его пальцы. Призрак этого прикосновения остается между моих бедер, призрачное давление, которое отказывается исчезать. Мои трусики прилипли к коже, влажные от свидетельства моего возбуждения.

Этот человек знает обо мне вещи, которые не должен знать никто. Он был в моем пространстве, трогал мои вещи, наблюдал за мной в самые приватные моменты.

А я только что позволила ему прикоснуться ко мне на публике.

Мне должно быть страшно. Вместо этого по моим венам течет странная смесь адреналина и возбуждения. Я провела свою карьеру в охоте за историями, преследовании зацепок, следовании по хлебным крошкам улик. Теперь я — та, на кого охотятся, за кем наблюдают, кого изучают. И какая — то сломанная часть меня жаждет большего.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и встаю, проводя по платью дрожащими руками. Я скольжу взглядом по толпе, выискивая любой признак его присутствия, но он исчез.

Мои пальцы скользят по сумочке, нащупывая очертания флешки внутри. Улики, которые наконец могут уничтожить Блэквелла. Улики, которые могут привести к справедливости для моих родителей.