— Выходит, ты не умер, — прямо говорит она, как будто это не более чем простое наблюдение, как будто она ничего не чувствует, когда так или иначе заходит речь о моем существовании.

Я облизываю свои передние зубы, стискивая челюсть до скрипа коренных.

— Прекрати избегать моего вопроса, где ты была? — спрашиваю я.

Она удерживает мой взгляд, и мне кажется, что долгие-долгие секунды тянутся со скоростью улитки, а затем ускоряются, как будто я вообще не ждал ее отрывистого ответа.

— Ты сломал мою дверь, оставил оторванные конечности на моем крыльце...

Бессознательно я двигаюсь. Вскакивая с пола, мои пальцы сжимают ее шею по бокам, сковывая ладонью переднюю часть ее горла. Воздух со свистом вырывается из нее с вздохом, когда я толкаю ее назад, и она соприкасается с матрасом, когда я толкаю вниз. Обхватив ее коленями, я сажусь поверх нее, одна ее рука зажата между ее боком и моим коленом, другая, свободная, между нами, безвольно лежит у нее на животе.

— Ты избегала меня. — Ее грудь вздымается подо мной, глаза широко раскрыты, но она не выглядит даже слегка обеспокоенной. — Почему?

Кончики пальцев Оззи касаются моего бедра, она опускает глаза, наблюдая, как ее рука скользит по внутренней стороне моей ноги. Даже на этот раз в спортивных штанах из плотного материала ее прикосновения обжигают мою кожу, как будто мы обнажены друг перед другом.

— Это не так, — тихо отвечает она, все еще следя взглядом за едва заметным движением своих пальцев.

Ее пульс сильный и ровный под крепкой хваткой моих пальцев, сердце ровно бьется под моей другой ладонью, прижатой к ее грудине, ничто не указывает на ложь, кроме отсутствия зрительного контакта.

— Я просто была, — она прикусывает нижнюю губу, проводя передними зубами по пухлой розовой плоти, — занята. — Говоря это, она слегка пожимает плечами, насколько то, что я прижимаю ее к себе, позволяет ей двигаться. — А почему тебя это вообще волнует? — спрашивает она мягко, в той мягкой манере, в какой она всегда это делает, когда она со мной, это искренний вопрос, а не саркастическая фраза, предназначенная для того, чтобы выбить меня из колеи или заставить отвалить.

Но для меня это не случайный вопрос.

Почему, черт возьми, меня это волнует?

Но образы мелькают на переднем плане моего сознания, как будто они застряли в бесконечной карусели. Мой член, ее кровь, блаженное остекление ее больших глаз, ощущение ее губ, посасывающих мой язык, ее влагалище, сжимающееся вокруг моего члена.

И просто так это кажется очевидным.

— Потому что ты заразила меня.

— Заразила? — спрашивает она, наконец-то реагируя, поднимая свой пристальный взгляд на мой, легкая гримаса искривляет уголки ее рта.

— Ммм, — напеваю я, удерживая ее взгляд, покачиваясь над ней, мой толстый и твердый член упирается ей в живот. — Я из-за тебя болен.

— Болен, — повторяет она как утверждение, а не как вопрос, усиленно моргая.

— Да, Маленькое Привидение, болен. — Я сжимаю пальцы на ее шее, перемещая другую руку вверх по ее груди, ощущая тяжесть в своей ладони, мой большой палец касается острого кончика ее соска, выглядывающего сквозь ткань ее толстовки. — Болен головой, болен сердцем и душой.

Я повторяю это как мантру, опускаю взгляд и наблюдаю, как мой большой палец обводит ее сосок, прежде чем опустить голову и прикусить его. Оззи шипит, когда я кусаю, а затем посасываю через ткань, ее темный, соблазнительный аромат наполняет мои легкие, черная вишня и что-то еще, ее свободная рука поднимается к моему затылку, пальцы запускаются в мои волосы.

Ее спина выгибается, грудь приподнимается выше, словно приглашая на пиршество, но я не пробираюсь под ее одежду, не поддаюсь безумным порывам своего члена. Вместо этого я облизываю ее шею, и прижимаюсь губами к ее уху.

— Теперь ты принадлежишь мне, — сообщаю я ей, покусывая мочку, — так что больше никому не позволяй прикасаться к себе, иначе эти руки будут не единственными в твоей коллекции, — шепчу я, касаясь губами чувствительной кожи возле ее уха.

Она тихо вздыхает, ее дыхание горячее и влажное касается моей щеки. Я нависаю над ней еще на мгновение, наслаждаясь ощущением ее пальцев на моей коже, мягко царапающих ногтями кожу головы, затем я поднимаюсь и слезаю с нее. Оставляя ее распростертой на кровати, с вздымающейся грудью и взломанной дверью. Крадусь обратно по коридорам с запретным вкусом ее губ.

Остара

Болен.

Одно это слово вызывает во мне беспокойство, как лава, стекающая по склону извергающегося вулкана. Но Кэлус сказал это не так, будто это что-то плохое. Он сказал это с острым, как кинжал, собственничеством, как будто ему нравилось это чувство.