– Хорошо, – бормочет Куинн. – Он так сильно ненавидел ее за то, что случилось с моим дядей, так что… так что, по крайней мере, он видел, как эта сука сдохла, прежде чем…

Меня впечатляет, насколько хорошо она умеет держать себя в руках. Ей, должно быть, ужасно больно, она переживает горе от потери отца, но все же сохраняет суровый вид. Несмотря на это, в ее глазах столько боли, что у меня разрывается сердце.

Я немного понижаю голос, желая, чтобы эти слова были только для нее:

– Он просил нас кое-что передать тебе. Прямо перед тем, как он… умер.

Она сглатывает.

– Что?

– Что он любит тебя. Это были его последние слова.

Похоже, именно это пробивает брешь в новой броне лидера, которую она только что надела. В ее глазах блестят слезы, и на секунду Куинн закрывает их, делая несколько глубоких вдохов.

– Спасибо, – шепчет она.

Не в силах сдержаться, я делаю неуверенный шаг к ней и заключаю ее в объятия. Поначалу они довольно неловкие, и я почти ожидаю, что она оттолкнет меня, поскольку несколько людей ее отца – ее людей – все еще наблюдают за мной. На секунду Куинн застывает, но затем ее руки сжимаются вокруг меня, словно она нуждается в этом больше, чем может выразить словами. Я чувствую, как ее тело вздрагивает, а затем она отпускает меня и отступает на шаг, расправляя плечи.

– С тобой все будет в порядке? – бормочу я.

– Да. – Она кивает, и я уже вижу, как она снова прячет эмоции под замок. – Я всегда в порядке. Должна быть и буду.

К моему удивлению, Мэлис выходит вперед и протягивает ей руку.

Она пожимает ее в ответ.

– Джона помог нам больше, чем мы можем выразить словами, – говорит он ей. – Так что, если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится от нас, мы обязательно поможем.

Я уже достаточно узнала о мире, в котором живут мои парни, чтобы понимать: предлагать такую открытую помощь – большая редкость. Братья Воронины провели годы под каблуком у Икса, выполняя работу для моей бабушки в обмен на досрочное освобождение Мэлиса из тюрьмы. Так что быть обязанными кому-либо за что-либо – это то, чего они обычно избегают любой ценой. Но за то, что Джона сделал для нас, они явно готовы на это пойти.

После этого мне больше нечего сказать. У меня такое чувство, будто Куинн и ее люди хотят, чтобы их оставили в покое, чтобы они могли разобраться с последствиями смерти ее отца и понять, что будет дальше, поэтому, кивнув на прощание, мы с парнями возвращаемся в машину.

Когда мы отъезжаем, я оглядываюсь назад, наблюдая, как Куинн жестикулирует, отдавая приказы собравшимся мужчинам, и гадая, когда – или вообще ли – наши пути снова.

Обратная дорога на конспиративную квартиру кажется мне долгой.

Я продолжаю прокручивать в голове все, что произошло сегодня, снова и снова, переживая все моменты, когда мы могли погибнуть. Все, что могло пойти не так с нашим планом, пошло не так, и если бы Джона не был на нашей стороне…

Я даже думать об этом не хочу.

Каким-то образом мы все остались живы. Моя бабушка мертва и погребена под несколькими тоннами бетона. Она больше никогда не сможет причинить нам боль. Мне трудно осознать подобное, но я продолжаю повторять это про себя, пытаясь придать этой мысли ощущение реальности.

Когда мы возвращаемся на конспиративную квартиру, ребята молчат, погруженные в свои мысли. Я хочу оставить их наедине с собой, дать им возможность расслабиться после ужасной ночи, но во мне просыпается странное чувство, которое я не могу игнорировать.

Поэтому, как только мы возвращаемся и переступаем порог, я поворачиваюсь к ним. Сердце бешено колотится.

– Снимите рубашки, – требую я, даже себя удивляя жесткостью своего тона.

Рэнсом приподнимает бровь с пирсингом, почти ухмыляясь мне.

– Не теряешь времени даром, да?

Очевидно, он думает, что я хочу секса, но дело не в этом.

– Нет, я просто… Мне нужно увидеть.

Я продолжаю думать о Джоне и о том, как он подошел к телу моей бабушки, плюнул на ее труп, а потом просто… упал.

До этого он выглядел нормально, скрывал свою рану настолько хорошо, что я даже не заподозрила, что она смертельная, пока он не рухнул на пол.

При мысли о том, что у одного из моих парней может быть такая скрытая травма, у меня сводит живот. Мне нужно увидеть собственными глазами, что с ними все в порядке. Что они целы. Это единственное, что успокоит мое сердце.

Кажется, они понимают, чего я хочу, потому что один за другим начинают снимать свои рубашки.

Сначала я подхожу к Вику, провожу руками по его груди и торсу. Его мышцы напрягаются под моими руками. Я чувствую это, когда он прерывисто вздыхает. С трудом сглатываю, понимая, что одного моего прикосновения к нему достаточно, чтобы вызвать у него такую реакцию.

Я провожу пальцами по шраму, оставшемуся после того, как в него в прошлый раз стреляли из-за меня, и по синяку, который, должно быть, остался от пуль, попавших в бронежилет.