– Я попала в приют с рождения, а Тристан в четыре года. Его родители погибли в автокатастрофе. Других родственников у Тристана не было, или они не захотели брать калеку: из-за аварии у Триста плохо работали руки. – Мира замолчала и сделала глубокий вдох. – Мы как-то сразу подружились. Но не совпадало, чтобы приемные родители хотели забрать одновременно больного мальчика и угрюмую девочку, а мы не хотели, чтобы нас разлучали. – В глазах защипало, Мира вытерла их краем куртки. – Стоило потенциальным родителям заинтересоваться кем-то из нас, мы начинали отвратительно себя вести, – она неопределенно помахала руками, – ну, знаешь, пакостить. И от нас отказывались. Никому не нужны проблемные дети.
– А бокс вы начали смотреть?..
– Из-за тебя, да. Ты казался нам супергероем. Как круто ты раскидывал тех ребят на ринге. – Мира изобразила что-то вроде хука справа. – Трист хотел быть на тебя похожим. Тренировался, несмотря на проблемы со здоровьем, и в приюте его уважали. – Эльмира замолчала, прикусив щеку. Вновь заговорила, уже тише: – Потом мы узнали, что у тебя есть семья, и мечтали, что ты заберешь нас. Ну а потом… – Она допила какао, зубы свело от приторности, и совсем тихо закончила: – …потом я стала мечтать, что ты приедешь только за мной. Я взрослела, начала интересоваться мальчиками. Но они все были идиотами на твоем фоне. Вот так я и влюбилась.
Джек неловко поджал губы, озадаченный ее откровенностью.
– Получается, – аккуратно подбирая слова, начал Льюис, – дело было не в безумной одержимости… фанатизме… А в…
– В зависти. У тебя есть семья.
– Нет. – Джек упрямо покачал головой.
Он нахмурился – ему явно не нравилось слово «зависть». Мира согласилась – это слово горькое, как лекарство.
– Боль. – Джек помолчал и повторил: – Много боли.
Эльмира ненавидела жалость, но ей не захотелось огрызнуться. Между сочувствием и жалостью есть тонкая грань, и Мира увидела ее. Джек искренне ей сочувствовал.
Вздохнув, она пояснила:
– Я смогла получить богатство, известность, внимание. Это зависело от меня. Потребовалось много усилий, но я смогла. Я стала певицей. Другое дело… – Мира хмыкнула. – Другое дело семья. Ее у меня никогда не было, как и карьеры. Но семью мы не выбираем, от меня ничего не зависело. Почему родители меня бросили? Что с ними случилось? Вряд ли я когда-нибудь узнаю. Даже если им пришлось… – Мира нахмурилась, а монолог-исповедь зазвучал с нажимом, – …если и была какая-то трагедия, это уже неважно. Семью мне заменил Тристан. И ты. – Она усмехнулась и покрутила кружку, рассматривая замысловатый узор. – Больше никого не было, понимаешь? Я и правда думала, что способна… украсть семью? Да, как бы отвратительно ни звучало, именно этого я хотела: чтобы твоя семья стала моей. Но я понимала, что никогда не стану ее частью. Никогда не заменю для тебя Элизабет, Джонни, Питера… Поэтому я, как гнусный воришка, стащила со стола самый вкусный кусок пирога – тебя, Джек Льюис.
Они едва нашли свободные номера: туристы со всего мира приехали в Швейцарию отмечать Рождество. Мира сидела на ковре, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и пыталась остановить слезы. Джек сказал, что доктор Вебер ждет ответ завтра, и ушел в свой номер, попросив Миру выспаться и хорошенько все обдумать. Но она не могла думать, только сидела и водила по руке ножом. Triste вперед, Triste назад. Слегка надавливая, оставляя красные полосы, но еще не царапая. Боль отвлекала, и постепенно слезы перестали капать из усталых глаз.
– Что ты делаешь?
Мира вздрогнула. Джек бесшумно открыл дверь и застыл на пороге. Зеленые глаза блеснули золотом в тусклом свете торшера.
– Ты опять себя режешь? – Льюис подошел ближе и сел перед ней.
Мира выронила оружие, словно ошпарившись. Горло сжалось от страха. Она отчетливо помнила, что чуть не натворила этим ножом.
– Он проклят, – прошептала Мира. – Этот нож причинил столько боли. – Слезы вновь холодили щеки. Эльмира подняла взгляд. – Мне больно, Джек. Я не могу терпеть эту боль.
– Почему нож проклят? Откуда он взялся?
Ей понравилось, что Джек не стал ее отчитывать. Он сел рядом, аккуратно поднял Triste за рукоять и оставил в ладони.
– Расскажи мне все.
– Тристана пырнули этим ножом. – Вот оно, очередное откровение.
– Что? – сипло переспросил Льюис.
– Да. – Мира забрала оружие и покрутила Triste в руках, обжигая лезвием пальцы. – Орудие преступления – так мне сказали в полиции. А когда следствие закончилось, нож перестал быть уликой, и мне позволили его забрать. Я сделала гравировку. – Мира задумалась, рассматривая блестящие в свете лампы буквы. Она хранила нож, пользовалась им, напоминала вновь и вновь – ты виновата. – И я впервые порезала себя.
– Зачем?
– Затем, что я заслужила боль! – возмущенно объяснила Мира. – В тот день нож вошел в его тело, а должен был войти в мое. Причинил боль Тристану, а не мне. – Она сглотнула, пересиливая желание закрыться. Продолжила: – Теперь я наказываю себя. Я не знаю, как иначе выплеснуть сжирающее изнутри чувство вины. Даже творчество мне не помогает.
Льюис нахмурился. Он долго молчал, и Мира решила, что так они просидят всю ночь: бок о бок, под светом напольного торшера, рассматривая проклятое орудие. Но Джек вскочил и спросил:
– Есть здесь спортивный зал?