Я искоса глянула на Джона: мы шли десять минут, но он не сказал ни слова. Всматривался вдаль, спрятав ладони в карманы черного пальто.

– Холодно, – попыталась я завести беседу.

– Еще одна причина, по которой я ненавижу Нью-Йорк. – На меня Голдман не смотрел. Он добавил сквозь зубы: – Трясет от мысли, что я должен сюда переехать.

– Ты вроде бы большой мальчик, – подметила я, – имеешь право не переезжать.

– Дер хочет осесть здесь. Ради Астрид. Ради прошлого своей семьи. Это было бы мило, будь я сентиментальнее.

– Дер… Дер… При чем тут ты?

Пару минут Джон молчал, и я перестала рассчитывать на ответ. Кто знает, какие там у них роли в БДСМ-клубе.

– Я не могу оставить Дерека. Без меня он не справится, а я ему слишком благодарен. Дер мне как сын в каком-то смысле.

Мы сели на лавку, и я спросила:

– Как сын? Сколько у вас разница в возрасте? Пять лет?

– Семь. У Домов время течет иначе, тебе не понять, – Джон отмахнулся.

Не очень-то вежливо!

– «Время течет иначе»? – смеясь, переспросила я и нахмурилась. – Вы что, вампиры?

– Да, будешь плохо себя вести, перекушу тобой перед отъездом, – отшутился Голдман. – Спасибо за ночь, Кошечка, – он встал и улыбнулся.

В лучах рассветного солнца его зубы опасно блеснули: резцы выпирали сильнее, чем у обычных людей. Я содрогнулась. Вампир? Джон засмеялся. Нет, клоун.

– Скажу тебе лучший комплимент, что ты слышала в своей жизни.

– Удиви меня.

Джон поиграл бровями.

– Я впервые кончил без БДСМ-сессии.

Несмотря на холодную погоду, мне стало жарко.

– Да пошел ты! – я собрала немного снега. – Извращенец.

Он ловко увернулся, когда я кинула в него снаряд. Голдман отдал мне честь двумя пальцами, прислонив их к виску, и пошел к выходу из парка.

– Надеюсь, наши пути никогда не пересекутся, – пробубнила я себе под нос, наблюдая, как его силуэт исчезает среди деревьев.

Но я понимала, как нелепо мое желание. Астрид и Дерек заслужили счастье, а Джон – лучший друг Дерека. Мне придется видеть этого Клоуна снова и снова. Надеюсь, нечасто. Главное, как мы безмолвно договорились, эту ночь мы навсегда забудем.

Патриция Болдуин

Мне было пять, когда я захотела стать актрисой. Некоторые детские воспоминания навсегда врезаются в память – и это одно из них. Я отчетливо помнила свои туфельки на маленьком квадратном каблуке, а из-за белизны платья мои волосы казались ярче и напоминали морковь. Не настоящую, а ту, что из мастики, на шоколадном праздничном торте. Неестественный ядреный цвет. «Как в мультике», – сказала я. «В кино все приукрашивают», – ответил отец. Он ненавидел кинематограф, и я пришла к выводу, что у папы фобия. Может быть, когда он был подростком, на киносеансе под открытым небом соседская девчонка укусила его за член. Или фильм был настолько страшным, что папа обмочился. Факт оставался фактом – когда я смотрела телевизор, он переключал канал на новости и говорил: «Когда ты станешь старше, то сможешь прийти ко мне в гости в студию. Я покажу, как делают репортажи, – там все реально». Мне оставалось только улыбаться и кивать. Но в тот свой день рождения я подумала: как было бы хорошо, если бы я стала кем-то другим. Хотя бы на пару часов.

Журналистика плотно вошла в мою жизнь в семь лет, когда я побывала на студии телеканала. Мне понравилась суета перед съемками: гримеры подправляли телеведущим макияж, пока те повторяли сводки новостей. Профессиональный подход, учитывая, что за кадром всегда есть бегущая строка. Папа был важной шишкой, руководителем, ему не до мечтаний.

Мама, наоборот, после работы только и делала, что смотрела мыльные оперы. В отличие от отца, она любила кино. Иногда мне казалось, даже сильнее, чем реальность. Каждый день по вечерам я заставала ее у телевизора с бокалом вина и думала: если она увидит в сериале меня, то обратит внимание? Поймет, что там я, ее дочь?

Наверное, тогда был второй раз, когда я задумалась, что хочу стать актрисой. И я помнила свои первые пробы в школьном театре: мне пришлось обниматься с парнем, от которого воняло луком. Но я вытерпела, чтобы получить роль. Не помню пьесу, да и появилась я на сцене пару секунд, но тогда мое желание доказать отцу, что мир киноиндустрии не ужасен, а матери, что я существую, сменилось на искреннюю потребность заниматься искусством. Целью, к которой я шла.

– Пат, съемки начнутся через двадцать минут. Ты готова?

– Всегда, сестричка, – я улыбнулась своей гримерше.

Она не была «моей гримершей» – до звания кинодивы мне далеко, но Марго делала мой день лучше. Я обожала ее образ: выкрашенные до угольного цвета волосы, тонкие брови, как у актрисы пятидесятых, и пышные формы. Когда-то Марго работала в той же индустрии, что и я, но после тридцати сменила профессию.