У Мирабеллы были длинные темные волосы, спадавшие почти до пояса. Она не была стройной, но у нее была оливково-золотистая кожа южных итальянцев, и она была достаточно высокой, чтобы на каблуках, возможно, это могло сработать…

— У меня есть идея, — сказала я медленно, несмотря на нарастающее волнение в крови. — Но она довольно безумная, и ты должна мне поверить.

Мира долго смотрела на меня бесхитростными глазами.

— Он любит тебя.

— Любит, — гордо подтвердила я, чувствуя, как истина вновь наполняет меня. — Никто из нас не хочет, чтобы эта свадьба состоялась. По крайней мере, поехали со мной сейчас на виллу и обсудишь все с нами. Думаю, у нас все получится.

— Мы пытались сбежать несколько лет назад, — призналась Мира, сжимая руку подруги так крепко, что их пальцы побелели. — Дядя Рокко поймал нас.

Это объясняло его отчаянное желание выдать ее Данте, пока никто не узнал о его лесбиянке-племяннице и это не «запятнало» его репутацию.

Я вздохнула от ужасной реальности этого мира, затем вспомнила, сколько злодеяний я наблюдала, будучи адвокатом в Нью-Йорке, вдали от мафии.

Злодеи были везде, но, по крайней мере, в тени у меня было больше шансов застать их врасплох.

Девочки, Мира и, как я узнала, Розетта, последовали за мной домой на своей маленькой Альфа Ромео.

Моя семья все еще находилась на заднем дворике, разговор был немногословным, когда я завернула за угол с Мирой и Розеттой у меня за спиной.

Разговор сразу же прекратился, стул Данте болезненно заскрежетал по плитке, когда он встал и направился ко мне.

Я не сдвинулась ни на сантиметр.

Он подхватил меня на руки и прижал к своей груди, зарывшись носом в мои волосы. Мои руки нашли затылок его волос и запутались там, прижимая его к себе.

— Моя Лена, lottatrice mia (пер. с итал. «мой боец»), — прошептал он, прижимая меня к себе, как спасательный плот. — Ты должна знать, пожалуйста, знай, что я люблю тебя больше, чем кого-либо другого. Я люблю тебя даже больше, чем самого себя.

— Да, — тихо прошептала я, медленно обвивая руками его талию и целуя его грудь, к которой была прижата моя щека. — Правда, правда. И я тоже люблю тебя. Так сильно, что это сводит меня с ума. Это мое единственное оправдание, что я сбежала, вместо того чтобы поговорить с тобой о том, как мне больно.

— Я знаю, — успокаивал он, большой рукой обхватив мою голову, когда он отстранился, чтобы заглянуть в мое залитое слезами лицо. — Я обещал, что не причиню тебе боли, и мне очень жаль. Я знал, что, если ты узнаешь, это повредит отношениям между нами, поэтому я не говорил тебе о Козиме. Я не сказал тебе, потому что те чувства были ничем. Разве можно сравнить красоту одной лампочки с блеском солнечного света?

Я дышала сквозь тесноту в груди, преодолевая боль, принимая его слова в свое тело.

— Как ты всегда знаешь, что сказать? — сказала я, как часто делала, пытаясь разрядить напряжение, пытаясь показать ему, что я хрупкая, но я пыталась.

— Мы сделаны из одного и того же, — напомнил он мне. — Я чувствую тебя в своем сердце.

Тогда он поцеловал меня.

Не сладко.

Он притянул меня к себе, прижав к груди, чтобы быть ближе, чтобы почувствовать трение его тела о мое, как его язык двигается в моем рту.

Это был собственнический захват, которому я подчинилась всем своим существом.

Когда он, наконец отстранился, томительная боль в мышцах сменилась покалывающим теплом.

— Еще раз уйдешь без охраны, боец, и я оставлю красные следы загара на твоей заднице, что ты не сможешь сидеть неделю, — прорычал он мне на ухо, прежде чем отступить немного назад.

Я слегка улыбнулась, переместив руку на его щеку, проводя ногтями по его щетине.

— Думаю, это справедливо. Мне жаль, что я была такой глупой. Мне кажется, я так готова к предательству, что иногда это проявляется само.

— Это понятно, — пробормотал он, проводя своим носом по моему. — Но предать тебя значит предать себя. Я не поступлю так ни с кем из нас.

— Я знаю. — я поморщилась. — Думаю, мне просто нужно было напомнить себе об этом в последний раз, пока это не пробилось сквозь мой крепкий череп.

Он поцеловал меня, нежно, губы были влажными и шелковистыми, как лепестки роз на рассвете. Я потягивалась, облизывала его, хмыкала, когда он провел ладонью по моему горлу и большим пальцем по пульсу, чтобы почувствовать, как мое сердце бьется для него.

Потому что оно билось.

И всегда билось.

Именно поэтому я разработала безумный план, как удержать его для себя любой ценой.

Отстранившись, я улыбнулась, посмотрев через плечо на неловко ожидающую женскую пару позади меня.

— Не хочешь рассказать мне, почему ты пригласила мою невесту на обед? — спросил Данте, его глаза искрились весельем.