Мне всегда казалось, что я недостаточно хороша.

Может, я родилась с этим чувством внутри, но Кристофер поливал его годами, а Дэниел, невольно, культивировал его, когда так бессердечно бросил меня ради моей младшей сестры. Моя ненависть к себе и сомнения переросли в нечто чудовищное, заслоняя весь остальной свет.

До Данте.

Я не хочу быть любимой.

Позволь мне все равно полюбить тебя.

По щекам текли слезы, в груди застыл отпечаток агонии, но я глубоко вдохнула спертый церковный воздух и почувствовала себя немного лучше.

Мои колени громко хрустнули, когда я встала, и монахиня посмотрела на меня так, будто я специально ее потревожила. Я проигнорировала ее взгляд и прошла в отдельную комнату, где находились руины старого храма Аполлона. Моя кожа запылала, когда я ступила в освященное пространство, душа соединилась с языческим богом там, где она не соединялась с христианским божеством.

Аполлон был богом исцеления и музыки.

Подходящее божество для меня, если таковое вообще существовало.

В этой часовне не было скамей, только алтарь и гулкое, пустое пространство перед ним. Я села перед расписными фресками и золотой статуей бога и дала себе обещание, которое было почти как молитва.

Я снова буду играть музыку. Кристоферу не принадлежало это удовольствие, и я не позволила бы ему запятнать его еще больше.

Я буду уязвима со своей семьей, открою свою душу, как бы больно мне ни было, и покажу им ее хаотическое содержимое. И делая это, я бы простила их за их ошибки так же милостиво, как, я надеялась, они простят меня за мои.

Я бы любила Данте так сильно, как только могла, потому что он научил меня снова любить, исцелив мое сердце своей чистой добротой и преданностью. Мама еще девочкой говорила мне, что поступки говорят громче слов, что, если я хочу доказать свою силу, я должна играть роль. Данте снова и снова показывал мне силу своей любви ко мне, что он выбрал меня выше всех и всего остального в своей жизни. Пришло время и мне сделать то же самое.

Он не заслуживал меньшего.

Когда я произнесла эти слова под дых, я не обращалась к Богу. Я адресовала их предкам, которые привели меня сюда, и Елене, в которой я оттачивала себя, не жертву, а борца.

Королеву.

Я вышла из церкви, чувствуя себя очищенной и измученной, мой взгляд был скорее внутренним, чем внешним, поэтому сначала я не заметила влюбленных, сплетенных вместе в узком тенистом переулке за Собором.

Я бы вообще не обратила на них внимания, если бы не увидела две головы с длинными темными волосами, два платья, спутанные по подолу в одно.

Это были женщины.

Гомосексуализм, конечно, не был чем-то неслыханным в Италии, но это было старинное общество, в котором фанатизм все еще царил в повседневной жизни. Я была достаточно удивлена этой смелостью, чтобы целоваться на публике, и остановилась, когда проходила мимо них, вглядываясь в тень.

Мой вздох заставил их обратить внимание на мое присутствие, и мои подозрения подтвердились.

Мирабелла Янни смотрела на меня через плечо своей возлюбленной, ее розовые губы все еще были влажными от ее поцелуев.

Мы молча смотрели друг на друга, обе на мгновение оцепенели от неудобного совпадения нашей встречи.

— Синьора Ломбарди, — наконец прошептала она, и паника залила все ее лицо, придав ему срочность, которая при других обстоятельствах заставила бы ее спокойную миловидность свирепеть от красоты. — Пожалуйста, не говорите никому об этом.

Ее подруга повернулась ко мне лицом, глядя на меня так, словно я была антихристом. Они держали друг друга неподвижно, руки обвились вокруг талии, плечи прижались друг к другу.

Единое целое.

Команда.

Точно так же, как Данте хотел быть со мной, если бы только я перестала портить все своей неуверенностью.

Я изучала Мирабеллу новыми глазами. В ее бледно-карих глазах было отчаяние, пальцы дрожали, когда она теребила рукав платья любовницы Она была влюблена, сильно влюблена, и привыкла к тому, что ее высмеивают за это.

Мое сердце заколотилось.

— Я никому не скажу, — заверила я ее, подходя ближе, и что-то зашевелилось в глубине моего мозга. — Но Мира, что ты собираешься делать?

— Я сказала Данте, что не выйду за него замуж, — сказала она, и я могла сказать, что она хотела быть яростной, но она была такой мягкой, что не выдержала.

Ее подруга, напротив, шагнула вперед и огрызнулась:

— Ты не можешь заставить ее что-либо сделать.

— Нет… но Рокко Абруцци ее дядя и капо всех капо каморры Неаполя. Он может заставить ее делать все, что захочет. Если только…