Боже, но я одновременно любила и ненавидела то, что не смогла выстоять против Дэннера. Что мое тело и душа могли превзойти мой разум и поддаться слезам, потому что большая часть меня знала, что от Дэннера не спрятаться. Не тогда, когда он держал мое тернистое сердце в своих руках. Не тогда, когда он вырезал его на груди.

Всхлип застрял у меня в горле, и я подавилась, пытаясь сдержать его.

Затем рука Дэннера успокаивающе скользнула по моей спине, его глаза молча задавали вопрос, чтобы я могла ответить подходящим образом, она опустилась к краю футболки и медленно, осторожно потянула ее вверх через мою голову. Он швырнул ее на пол, глядя на мое израненное горло, а не на грудь в прозрачном, черном и кожаном лифчике.

— Что случилось с моей девочкой? — снова спросил он, его большой палец мягко провел по порезам, а затем надавил на мою пульсирующую точку, как будто убеждаясь, что я жива и в безопасности. — Скажи мне, чтобы я мог их убить.

Он убьет их. Я видела, как это было написано на его лице, его черты были искажены языческой дикостью, и мне пришло в голову, что Дэннер не в первый раз предлагал мне сделать что-то плохое.

На самом деле, это был даже не сотый.

Он очень долго пытался испортить меня.

Это не должно было быть романтично, его продажность и моя вина, но это было так.

В этом осознании было достаточно силы, чтобы отказаться от контроля и позволить себе быть уязвимой рядом с ним, так что я сказала ему.

О холодном лезвии, вонзающемся в кожу на моем горле. Как сильно рука сжала левую часть моей шеи, так сильно лопнули капилляры, и я уже была в синяках, багровые отпечатки крови от пальцев. О том, как химическая реакция моего тела инициировалась в ответ на калечащий страх, как моему дыханию не хватало кислорода, поэтому мне приходилось дышать тяжело и быстро, но осторожно, чтобы не вдавить трахею в лезвие. Мои мышцы наполнились таким количеством адреналина, что они обожгли меня кислотой, а сердце забилось, отказав и начав снова и снова, каждый раз больнее предыдущего.

Как я продолжала думать о том, чтобы умереть в этой машине после всего, через что я уже прошла, не попрощавшись с семьей и друзьями, так и не побывав с ними по-настоящему.

В этот последний момент он быстро встал, осторожно обхватив меня руками, прежде чем пройти по коридору в затемненную спальню и затем в ванную. Он открыл стеклянную дверь душа, включил воду и посадил меня край раковины.

Осторожно, благоговейно он снял с меня одежду. Мои джинсы были содраны, кончики его шероховатых пальцев скользили по ткани так, что это было щекотно, а затем обжигало, лифчик расстегнулся легким движением его пальцев, и, наконец, мои трусики порвались с таким треском, что это было безболезненно.

Я уставилась на него, когда он отшвырнул кружевную ткань в сторону и снова поднял меня.

— Знаешь, — сказала я ему в плечо, — Я могу ходить.

— Тише, — сказал он, помещая меня под струю горячей воды и закрывая за нами дверь.

Я завороженно наблюдала, как вода пропитывала его черную футболку и джинсы, прилипая к его телу так, что это было как-то горячее, чем его полная нагота.

— Почему ты одет? — спросила я, когда он потянулся за шампунем, намылил немного между ладонями, а затем начал массировать пену в мои волосы.

— Не хочу, чтобы ты чувствовала себя некомфортно, — рассеянно пробормотал он, явно сосредоточившись на том, чтобы сделать мне самый расслабляющий массаж головы в истории человечества.

Эти слова одним быстрым движением прорезали заросли лиан и шипов вокруг моего сердца, оставив меня нежной и беззащитной. Я стояла голая под брызгами, красивый, хороший мужчина, моет меня, потому что я нуждалась в платонической любви и заботе, не раздеваясь, потому что я недавно несколько раз подвергалась сексуальным и физическим нападениям, и он был чувствителен к этому.

Я чувствовала себя польщенной, благословленной даже тем, что такой хороший человек заботится обо мне, как будто я этого заслуживаю.

— Это невозможно, — прошептала я, потому что когда я попыталась заговорить, то обнаружила, что это все, на что я способна.

У меня пересохло в горле, в носу болело, и я плакала.