С благоговением я сняла пластинку с обложки и поставила ее на проигрыватель. Я затаила дыхание, когда первые несколько мелодий его исполнения «Blue Suede Shoes» с грохотом пронеслись по комнате вместе со мной.

Я не была музыкантом. В прошлом году я пробовала играть на гитаре, пианино и петь (даже не напоминайте мне об этой неудаче), так что я не могла создать красоту с помощью звука, но с тех пор, как я была ребенком, я любила это. Я была женщиной с глубоким колодцем эмоций, воспитанной стервой матерью и братством мужчин, которые в основном не отличали свою эмоциональную задницу от локтя. Итак, у меня было много чувств и не так много способов выразить их.

Музыка была для меня этим голосом, и даже в шестилетнем возрасте, сидя со скрещенными ногами на полу в Мега Мьюзик, я знала, что она станет важным саундтреком к моей жизни.

Играла песня Джонни Кэша «Give My Love To Rose», когда я заметила его.

Во-первых, это был просто дополнительный гнусавый звук нот, гул аккордов, добавленный к царапанью и гладкости записанной музыки, которые кололи уши и заставляли меня обернуться, чтобы оглянуться через левое плечо.

И там был он.

Сидя на перевернутом ящике, один Тимберленд уперся в него ногой, а другой прижался к груде нот на полу, так что его толстые бедра были разведены в стороны и торчали из-под потертой джинсовой ткани. Его приглушенно-золотистые волосы падали на лицо, как будто он склонился над синей гитарой, скрывая все, кроме тонкого разреза сильного носа и края пышного рта, который беззвучно двигался в такт лирике песни. То, как он баюкал эту гитару, забавным образом поразило мой шестилетний живот. У него были большие руки, которые казались слишком сильными для его длинных, неуклюжих конечностей, но они нежно держали инструмент, вытягивая звук из горла своими твердыми пальцами, дразня его легким прикосновением.

Он держал эту гитару так, словно это была любовь всей его жизни, так что неудивительно, что музыка, которую он делал на ней, вызывала у меня слезы.

И он, и музыка были самыми прекрасными вещами, которые я когда-либо видела за свою короткую жизнь.

Я, должно быть, тихо вздохнула, потому что внезапно он посмотрел на меня.

У него были зеленые глаза.

Боже, они были самым зеленым живым существом, которое я когда-либо видела. Зеленее, чем только что политая трава, чем свет, просачивающийся сквозь заросли елей на участок тихоокеанского северо-западного мха, и зелень перезревшего лайма. Глядя в этот цвет, окруженный густой бахромой коротких колючих каштановых ресниц под густыми косыми бровями, я затаила дыхание.

Он не пропустил ни секунды в песне, когда встретился со мной взглядом и добавил свой ровный низкий голос к хриплому рычанию Джонни.

Песня была не о влюбленности, а о мужчине, оставившем женщину по имени Роуз и сына, когда он попал в тюрьму. Это не должно было быть глубокомысленным, я была шестилетним ребенком и не могла понять контекста этой песни, но это вызвало у меня дрожь предчувствия по спине, от которой у меня заболели зубы.

Когда последние аккорды стихли, и на записи снова появился голос Джонни, говорящий с заключенными, певец-подросток, наконец, склонил голову в жесте, который сделал бы любой из падших, и сказал. — Тебе нравится Кэш?

Я хотела сказать «да», потому что была влюблена в его красоту. Он был всего лишь мальчиком, и он был так хорош собой, что это казалось смутно женственным, но в его характере его лица была мрачность, тяжесть и строгость, что напомнило мне мужчину.

Но я этого не сделала, потому что я была юна, но я все еще была Гарро.

— Он не дерьмовый, я думаю, но он кантри.

Брови мальчика взлетели вверх, он наморщил лоб так, как мне нравилось. — Ты ненавидишь музыку кантри? Ты из Канады, верно?

Я фыркнула на него, полностью забыв о своей влюбленности перед лицом его вызова. — Э-э, я, наверное, больше канадка, чем ты. Моя семья здесь с незапамятных времен. И к твоему сведению, не всем канадцам нравится кантри.

— Ты живешь в сельской местности, в маленьком городке, как и мы, тебе нравится кантри.

Я фыркнула. — Не знаю, с кем ты тусуешься, но кантри для неудачников.

Он слегка улыбнулся, и это дало мне понять, что он улыбался не слишком часто. — Значит, тебе не нравится Кэш.

Я закусил губу, потому что мне нравился Джонни Кэш. Его голос, такой глубокий и рычащий, напомнил мне голос моего отца, а его кантри-музыка не звучала в стиле кантри.

— По сути, это рок, — сказала я ему, пытаясь оправдаться.

Он прикусил уголок рта. — Правда. Тем не менее, он был крутым парнем, его несколько раз арестовывали за довольно мелкие правонарушения, но он всегда играл в тюрьмах, потому что понимал их проблемы.

Несколько братьев Падших побывали в тюрьме, так что я годами посещала тюрьмы. Мне нравилось это в Джонни, но еще больше мне нравилось, что этому странному мальчику тоже нравилось в нем это.