Дэннер практически зарычал на нее, и я подумала, были ли это последние три года, которые сделали его диким, или тот факт, что меня чуть не изнасиловали.

Это не имело значения. Лайонел Дэннер, которого я знала, теперь был лишь позолоченной рамкой вокруг того человека, которым он стал, и я почувствовала, что он был намного, намного темнее, чем тот, что был раньше.

— Вы закончили, если вам нужно продолжение, то завтра вы свяжетесь с мисс Гарро. Она все еще в крови этого абьюзера, Жаклин, прояви немного сочувствия.

Сучка-полицейский открыла рот, чтобы выплеснуть еще яда, но симпатичный полицейский рядом с ней сдерживающе положил руку ей на плечо и покачал головой.

— Дэннер прав. Пусть девочка умоется и отдохнет. Завтра мы можем позвонить ей домой.

Ее глаза вспыхнули, но потом она посмотрела через плечо на одностороннее зеркало, и я поняла, что она помнит, что Дэннер сказал про капитана, наблюдающего за ней.

— Пойдем, пока у меня не началась сыпь, — пробормотала я Дэннеру, сжимая его одеревеневшую руку в своей, и направилась к двери.

Я отчаянно пыталась быть беззаботной, прятаться за титановой оболочкой колкого юмора и фальшивой уверенности, но я родилась преступницей, и стены полицейского участка сжимались вокруг меня.

И я не могла позволить себе эту слабость, не тогда, когда моя семья, определенно, собралась в передней комнате полицейского участка, контролируя свою жестокую ненависть перед законом, чтобы увидеть меня как можно скорее. Мне нужно было закрыть чертовы дыры, запереть клетку, которая билась как дикое существо в моей груди. Я чувствовала, как оно вгрызается в мое сердце, царапает твердыми острыми зубами и вырывает большие, окровавленные куски, но я не вздрогнула, пообещала себе, что не буду дрожать.

По крайней мере, до тех пор, пока я не осталась одна, изолированная в доме моего отца, как в сейфе мотоклуба подобно Рапунцель в металлической башне, защищенном толстой цепью.

— Рози, — прервал Дэннер мои мысли перед тем, как я успела спуститься по лестнице.

Я зажмурила глаза от боли от этого ласкового имени и глубоко вздохнула, прежде чем сказать:

— Да?

Он осторожно потянул меня за руку, и я повернулась к нему лицом. Его лицо было душераздирающе красивым, суровые черты смягчились от боли и беспокойства, глаза такие зеленые, что они светились на фоне золотистого загара и густых карих ресниц. Я тяжело моргнула, а затем отвернулась, злясь на себя за то, что он так легко может овладеть мной. Крепкие пальцы сжали мой подбородок, слегка откинув голову назад, так что я была вынуждена посмотреть ему в лицо. Его взгляд пробежался по каждому уголку моего лица, подробно очерчивая каждый шрам, каждый угол, плоскость и изгиб моего лица. Мне было интересно, сопоставляет ли он реальность с памятью, выгляжу ли я иначе, чем три года назад. На моей левой скуле был шрам, прямо под глазом, где одно из колец Крикета проткнуло кожу, и еще один в правом нижнем углу моей нижней губы, где мой зуб поцарапал кожу, когда я упал на землю во время одного из его приступов ярости. Одна рука легла на мою левую щеку, его большой палец провел по небольшому шраму, в то время как большой палец другой провел по моему рту, растягивая его и надувая губы.

Слезы выступили у меня на глазах, хотя я пыталась успокоиться короткими неглубокими вдохами. — Остановись, — выдохнула я.

Он проигнорировал меня, его черты стали жесткими, как металл, и слились с жаром его ярости и холодом его боли. Он наклонился к моему лицу и тихо сказал в мой приоткрытый рот, надеясь накормить меня словами так, чтобы я могла легко их переварить.

— Я хочу извиниться, но как я могу, если нет слов, способных стереть то, что с тобой сделали? Знаешь, я человек действия, а не слов, Рози, и, черт возьми, если бы я мог, я бы вытащил этого ублюдка из мертвых и написал бы для тебя поэму на его теле своими кулаками и его кровью. И ты знаешь, что я вне религии, но, черт возьми, для тебя я бы каждый день искуплял свои грехи поркой, писал строки, пока мои пальцы не онемели и не сломались, самобичевал, пока меня не изуродовали, если бы это означало забрать у тебя эту боль, это воспоминание и особенно мое участие в этом.

Я вздрогнула под его руками, вдохнула так сильно, что у меня заболело в легких, а затем тихо и медленно выдохнула. Мне нужен был воздух, чтобы поддержать меня, чтобы держать мою форму еще на какое-то время, чтобы я не растворилась в луже слез прямо на полу.

— Ты такой чертов страдалец, — сказала я ему, стремясь к дерзости, но потерпела неудачу, — Это не твоя вина.

Его рука на мгновение сжалась на моем лице, но я не вздрогнула, потому что я точно знаю только одно в своей жизни — что с Дэннером я в безопасности.

— Я бросил тебя, — пробормотал он.

— Да, — согласилась я, а затем, поскольку я не из тех, кто сдерживается, добавила: — Было чертовски больно.

Его глаза вспыхнули.

— Я испытал то же самое.