Более того, он не верит, что я не приложила к этому руку.

Черт.

— Харли, детка, — сказал Жнец, его голос был таким же тлеющим, как столб дыма, вырывающийся из его заткнутого сигаретой рта. Он раскрыл передо мной свои короткие коренастые руки, — Подойди к Жнецу.

Я пошла без колебаний, хотя мысль о том, что ко мне прикоснутся, все еще вызывала сильный озноб по всему моему телу.

Жнец Холт не был тем, кому дозволено не повиноваться.

Он крепко обнял меня, уткнувшись носом в изгиб моей шеи, потому что он был одного роста со мной в моих высоких ботинках. Я постаралась не вздрогнуть, когда он глубоко вдохнул мой запах, и его мясистая рука опустилась вниз по моей спине, обхватив мою задницу, похлопывая ее, прежде чем он отпустил меня.

— Хорошо выглядишь, детка, — сказал он мне, его налитые кровью карие глаза мерцали.

Ему было где-то за пятьдесят, но у него было либидо подростка. Он никогда не был женат, но, насколько мне известно, у него было двенадцать детей, все от разных женщин, и это были только те, у кого хватило смелости заявить о себе, чтобы получить деньги на содержание ребенка. Я не понимала привлекательности этого, но тогда вам не нужно было находить Жнеца привлекательным, чтобы трахнуть его. Я провела всю свою жизнь, наблюдая за женщинами, вовлеченными в банду байкеров, очарованными волнением бунта, укрощением плохого мальчика, разоблачением греха.

Спать с преступником было все равно, что спать с диким животным. Только очень глупые или очень смелые выдержали риск того, что это животное повернется, вырвет вам глаза и прокусит ваше горло, прежде чем вы успеете моргнуть. Я знала женщин, которые сделали правильный выбор, смелых, таких как моя мачеха/лучшая подруга Лулу Гарро и девушка моего брата, Крессида Айронс. Они не приручили найденных ими мустангов, они просто научились хорошо ездить на них по пересеченной местности своей байкерской жизни и через дебри своей зачастую жестокой реальности.

Я также знала дураков. Тонны из них.

Я тоже была одной из них.

Крикет был животным, и его даже не стоило пытаться приручить или оседлать. Он был чем-то маленьким, изворотливым и диким, как енотом днем, который голоден и поэтому обезумел.

В миллионный раз за последние четыре года я задумалась, как он вообще мог меня обмануть?

И в миллионный раз мне пришел один и тот же ответ.

То была небольшая часть моей самооценки, которая была испорчена, прогнила так глубоко, что вся уверенность в себе была поразительно ненадежной. И эта гниль исходила непосредственно от моей сучки матери.

Всю жизнь меня любили мужчины, я доверяла им заботиться обо мне, даже более того, дорожить мной.

Это была женщина, которая научила меня ненавидеть себя, что мне нечего предложить и нечего получить от жизни, потому что я сама была никем. Не достойна даже материнской любви.

Таким образом я совершила ошибку. Я предпочла безоговорочно доверять мужскому полу и избегала того гнилого уголка своей души, где неуверенность в себе и ненависть тусовались, как школьные подростки. И, игнорируя их, я позволила им испортить всю мою душу своей анархией, пока я не стала именно такой, какой хотела видеть меня моя мать.

Ничем.

Крессида провела свое исследование, лихорадочно пытаясь найти ответы в своей драгоценной литературе, которые могли бы объяснить, где они, моя семья, ошиблись, воспитывая меня. Я могла бы сказать ей, что это не она и не они, и уж тем более не мой отец. Иногда все, что нужно, это одно тухлое яйцо, и все такое.

Тем не менее, она наткнулась на статистику на веб-сайте Канадского женского фонда и помощи детям.

Дети, подвергшиеся жестокому обращению, в два раза чаще становятся насильниками или жертвами жестокого обращения во взрослой жизни. Они также почти в девять раз чаще занимаются преступным поведением, что меня рассмешило. Кинг был потенциальным кандидатом в мотоклуб моего отца, а у меня были судимости с тринадцати лет.

Мне не стало легче от осознания того, что за моими жалкими действиями стоит наука, но это помогло моей семье, поэтому я молчала, пока они охотились за информацией, чтобы накормить зияющую пасть отчаяния в своем животе.

Монстр в глубине моего живота остался голодным.

— Извини Крикет, — прервал мое несвоевременное оцепенение Жнец, — Хороший ребенок.

Я чувствовала, как острые глаза Рэта вонзаются мне в грудь, как острие лезвия, поэтому я старалась не показывать на лице отвращение при этих словах. Крикет не был ребенком, он умер в двадцать четыре года, и ни в каком виде он не был в хорошей форме.

Вместо этого я позволяю слезам наполнить мои глаза до краев, но не более того. Не стоило переигрывать, и они ожидали, что я буду суровой вдвойне, как бывшая и, более того, как Гарро.