— Соси, — приказал я, поднося мокрые пальцы к ее рту, чтобы она могла попробовать наши соки, — Высоси нашу сперму с моих пальцев и знай, что ты моя, Харли-Роуз.

Ее пышный рот обхватил мои пальцы и начал сосать, прежде чем они сформировали слова на моей коже. — Твоя, — согласилась она, как будто мне даже не нужно было спрашивать.

Как будто она всегда была.

Моя.

Болезненный стук кулака, вонзившегося в плоть, был громким даже среди рева мужских голосов, выкрикивающих свои советы и похвалы на ринге. Я отшатнулся от удара, приняв этот удар в угол подбородка, боль, как ударная волна, прошла через мою челюсть и в мой мозг.

Я стряхнул его и вытер грязь с глаз, как мог, своими окровавленными, покрытыми коркой грязи руками, чтобы быть готовым к следующему нападению.

Это было через несколько часов.

Три-четыре, по крайней мере.

Я вбил в землю двадцать одного брата и был на своем двадцать втором, но я не был уверен, что это закончится победой других.

Мое тело превратилось в один живой синяк, каждая конечность была такой тяжелой от усталости, что было удивительно, как я еще не упал на землю в поражении.

Я уже установил рекорд боя, побив шестнадцать раундов Рэта без единого поражения.

Я хотел закончить. Я хотел лечь под яростные удары Мэта и позволить ему одержать победу.

Но я не мог поступить так с Лейкен, даже если она думала, что спать с другим мужчиной для меня было какой-то извращенной версией романтики.

Я не любил ее, никогда даже не приближался к ней, но она мне нравилась. Она была милой и дерзкой, женщиной, которая любила свою семью и любила посмеяться. Она не заслуживала того, чтобы ее разносили по кругу, как пиво из чемпионского кубка.

Так что, когда Мэт нырнул влево, чтобы обмануть меня, я собрал остатки своей энергии, укрепил ее своим стальным чувством справедливости и взмахнул кулаком в жестоком апперкоте, который попал Мэту в подбородок как раз в тот момент, когда его инерция выдвинулась вперед.

Его глаза расширились до того, как началась боль, а затем они закатились к затылку, когда он покачнулся, а затем кучей рухнул в взбитую грязь у моих ног.

Толпа, черт возьми, заревела.

Двадцать два человека убиты, семнадцать осталось.

Пот катился по моей обнаженной вздымающейся груди, унося с собой кровь и грязь, пачкая пояс моих серых тренировочных шорт так, что почти вся ткань была тяжелой и пропитанной. Я хотел стряхнуть их, лечь в прохладную грязь и умереть так, как, казалось, хотело мое тело.

Но я сосредоточил свой ум, воспевая, еще раз, еще раз.

Затем Гриз перешагнул через веревку и вышел на ринг, мужчина средних лет, но с плотными мышцами, которые он накопил за всю жизнь, работая в тренажерном зале. Его улыбка была злой, острой, как лезвие, кулаки сжались в мясистые молоты.

— Вот оно, брат, — поддразнил он меня, — Твое время вышло.

Жнец сигнализировал о начале боя криком. — Кровь вверх, тело вниз. Первый, кто упадет на землю, проиграет.

Прежде чем он закончил говорить, Гриз прыгнул вперед, ударив кулаком по моему виску.

Я хотел двигаться, я слышал голос Харли-Роуз, умоляющий меня быть осторожным в какофоническом беспорядке криков толпы, но я не мог найти скорость, чтобы избежать этого смертельного удара, хотя я и пытался.

Это было связано со звуком, который я скорее почувствовал, чем услышал, костяшки пальцев с хрустом коснулись мягкого места над моим ухом, кулак столкнулся с костью с глухим грохотом, который взорвался в моем мозгу и отбросил его на другую сторону моего черепа.

Я изо всех сил пытался найти дорогу сквозь дезориентирующую тьму, оставаться в сознании, чтобы обезопасить Лейкен, сделать так, чтобы Рэт выиграл бой, чтобы Харли-Роуз никогда не тронули.

Но я не мог.

А через секунду я упал на колени в вонючую грязь и потерял сознание.

Я хотела пойти к нему, но я не могла.

Вместо этого мне пришлось наблюдать, как Хендрикс и Поуп тащили его с ринга в дом, а Лейкен в отчаянии порхала вокруг них. Я хотела отбросить ее гудящее тело мухобойкой и занять свое законное место рядом с Лайном.

Вместо этого я стояла рядом с моей матерью, поскольку она часто сильно целовалась со Жнецом и продолжала наблюдать за грязной кровавой баней, которая была традицией Берсеркеров. Только когда Рэт наклонился, чтобы прошептать мне на ухо, я перестала думать о Дэннере и начала беспокоиться о себе.

— Я выиграю это дело, не беспокойся, Харлс — тихо сказал он, странно успокаивающе сжимая мою руку.

Он начал называть меня так недавно, когда мы поняли, что на самом деле нравимся друг другу достаточно, чтобы превратить наши фальшивые отношения в настоящую дружбу.

— Было бы хорошо, — сказала я ему.