— Лу, заткнись. Я все еще чертовски зол на тебя, и чем меньше ты говоришь, тем лучше. Мне нужно кое-что сказать, а потом я уйду.

— Хорошо, — легко сказала я, потому что теперь, когда он нашел меня, преодолел то, что заставило его думать, что мы не можем быть вместе, я знала, что не потеряю его снова, — Садись рядом со мной.

Зевс посмотрел на меня сверху вниз, его челюсть сжалась.

— Нет. Я скажу тебе то, что должен сказать, потом я уйду, и Луиза, я не вернусь. Я в бешенстве, потому что нашел тебя сегодня вечером пьяной в стельку с тупоголовым пацаном, который хотел трахнуть тебя, не думая ни о чем. Ты едва можешь говорить, ходить или держать глаза открытыми. Ты думаешь, я писал тебе, когда ты болела раком и переживала все то дерьмо, через которое тебе пришлось пройти в детстве, только для того, чтобы увидеть, как ты вот так проматываешь свою жизнь? Я держался подальше, чтобы ты оставалась хорошей. Я предупреждаю тебя, если ты не поумнеешь, это не только приведет к тому, что ты больше никогда меня не увидишь, но я также свяжусь с твоим гребаным отцом и расскажу ему, что ты делаешь, и он отправит тебя в гребаный женский монастырь. Ты меня поняла?

Где-то глубоко в пелене пьянства мое сердце разрывалось.

— Я больше не хочу быть Луизой Лафайетт, — призналась я.

Впервые за эту ночь Зевс смягчился. Я не могла видеть его в темноте своей зашторенной комнаты, но я чувствовала его мягкость в воздухе, и это заставило боль в моей груди ослабнуть.

— Ты можешь быть тем, кем хочешь, Лу. Я не говорю тебе быть девушкой, которой хочет тебя видеть Бенджамин, мать его, Лафайетт. Я говорю тебе быть той, кем ты хочешь быть, а не кем-то другим, и я говорю тебе делать это с умом, хорошо? Сейчас ты не знаешь, кто ты, чего ты хочешь и куда ты идешь, твой голова далеко в заднице.

— У тебя нет права так со мной разговаривать, — прошептала я.

— У меня есть все гребаные права. Как человек, который однажды спас твою жизнь, не заставляй меня спасать её снова, — приказал Зевс, затем повернулся на пятках и ушел.

Он ушел, и хотя на следующее утро я проснулась с головной болью, которая звенела в висках сильнее, чем разбитые церковные колокола, и памятью, полной дыр, я знала, что Зевс снова вошел в мою жизнь для того, чтобы сказать мне, что он уходит из нее навсегда.

Луиза

Четыре месяца спустя.

Кирпич был горячим под моей почти голой спиной. Фактически, он обжигал, и текстура натирала мою потную кожу, но я не двигалась. Я потратила много времени совершенствуя «Наклон», и, наконец, у меня получилось. Одна нога, заключенная в супервысокие эспадрильи, которые я прятала под половицами была прижата к стене, а другая была прямой и длинной, демонстрируя большую длину моей тонизированной йогой ноги под короткими шортами, которые я носила.

Мои руки были скрещены достаточно свободно, чтобы выглядеть непринужденно, но достаточно туго, чтобы прижать мои груди друг к другу, задрать подол моего белого топа еще выше на животе. Мой подбородок был наклонен вниз, бледные волосы идеально взъерошены, между губами болтается незажженный косяк.

Короче говоря, я зажигала в «The Lean» и совершенно не собиралась портить себе настроение, извиваясь как идиотка.

Солнце уже почти село, но в Энтранс может стать жарко, а октябрь был рекордным. У меня был глубокий коричневый загар, чтобы доказать это, крошечные линии загара, и только вокруг бедер, над промежностью и через щеки, потому что я загорала в стрингах при каждом удобном случае, выскользнув на маленький холмик в лесу за моим домом.

У меня их было всего несколько и мне приходилось прятать их под половицами, но усилия стоили того. стоили того, чтобы быть коричневой по всей длине.

Если бы мама или папа когда-нибудь поймали меня, они бы убили меня, но я давным-давно перестала беспокоиться об этом. Они всегда говорили мне, чтобы я не тратила впустую свой мозг, что я слишком умна, чтобы не использовать его. Так я и сделала, просто так, как им не понравилось.

Хотя, справедливости ради, я всегда делала домашнее задание, была отличницей, каждое чертово воскресенье сидела на передней скамье в церкви, казалось, ни свет ни заря, каждые выходные была волонтером в Центре аутизма и никогда не делала ничего, что могло бы оскорбить имя Лафайетт.

По крайней мере, не тогда, когда я была Луизой Лафайетт.

Как Лулу Фокс, я делала все, против чего выступала моя семья.

Я играла в азартные игры, веселилась, курила, лгала, мошенничала и вообще не уважала любую власть, каждое данное правительством правило.