Что объясняло, почему я сидел в «Лотосе», дерьмовом баре на окраине Энтранса, куда большинство моих братьев и я не побеспокоились пойти, потому что танцоры были приличными, но на декоре было больше пятен, чем устраивало даже байкеров, и это о чем-то говорило.

Я был там из-за девушки, которую я знал большую часть ее жизни, которая каким-то образом превратилась в женщину, и притом чертовски красивую. Я наблюдал за ней всю ночь, сначала задаваясь вопросом, знала ли она, что это я сижу в задней кабинке, потому что она мастерски избегала моего взгляда, и в последний раз, когда я видел ее, я довольно сильно избил ее. Хотел донести свою точку зрения, наставить ее на путь истинный, только, оглядываясь назад, я был слишком резок. Несмотря на мою репутацию, я не был суровым парнем, по крайней мере, не со своей семьей и определенно не со своими детьми, и все же я был чертовски жесток с Лу той ночью.

Я размышлял над этим несколько недель, задаваясь вопросом, почему и когда я пришел к ответу, я молил Бога, чтобы я не пытался разобраться в этом. Ответ был чертовски прост. Я был зол и удивлен тем, что маленькая девочка, которой я писал годами — слишком много лет — больше не была ребенком.

Даже пьяная до чертиков и вонючая, как дерьмо, Луиза Лафайетт захватила мое гребаное дыхание.

Возможно, все дело в этих светлых волосах, которые растрепались в сексуальном беспорядке вокруг этого лица в форме сердца. Я хотел погрузить в него свои руки, сжать их в кулак и приблизить этот феноменальный, обожженный пчелами рот к своему. Размышления о том, какая она на вкус, сводили меня с ума в течение нескольких месяцев. В моих самых грязных фантазиях она была на вкус как вишневые леденцы, которые она любила в детстве.

Я был болен. Болен вожделением к девушке на девятнадцать лет моложе меня и морально болен из-за этого.

Так что, если я и был слишком строг с ней, то только для того, чтобы отвлечься от того, как ее чертовски неистовые изгибы прижимались к моему телу, когда я заключал ее в объятия. Это было из-за ярости, которую я испытывал из-за того, что какой-то тупой ублюдок прикасался к ней, пока она была не в себе от выпивки. Это было потому, что я заставил себя держаться подальше, чтобы она могла жить хорошей жизнью, такой жизнью, какой должна жить девушка с такой прекрасной душой, как у нее. И я видел, как она его выбрасывала.

Проблема была в том, что каким бы суровым я ни был, Лу, казалось, было наплевать.

Я снова начал наблюдать за ней. Не жутко, вы меня понимаете, а просто случайный взгляд. Попросите одного из моих братьев проехаться мимо ее дома, попросите моего сына Кинга присмотреть за ней в школе, где она, казалось, преуспевала — неудивительно, она всегда была умной девочкой — и прислушивайтесь к болтовне моего старшего брата на случай, если я поймаю намек на имя Лу.

Итак, я узнал, что Лу вел двойную жизнь. Мои дети рассказывали, что Луиза Лафайетт была хорошей девочкой, которая делала свою домашнюю работу и общалась с теми религиозными “ангельскими” сучками, которых я однажды посоветовал ей очаровать. Мои мальчики сказали мне другое. Они рассказали мне о Лулу Фокс, которая почти ничего не носила и работала в дерьмовом баре с сиськами у шоссе 99.

Соблазн был слишком, блять, велик. Казалось, что милая девочка в белом церковном платье с оборками и бантами в волосах выросла в бунтарку, женщину, которая не довольна, если не живет тяжело и свободно.

Я не мог сказать, что был удивлен. Я не мог сказать, что не приложил руку к воспитанию этого в ней, но теперь я мог видеть, что это всегда было там, просто ожидая, чтобы взять верх.

Со мной или без меня, Лулу Лафайетт переходила на темную сторону.

И я решил, что буду встречающим комитетом.

Итак, я сидел в кабинке в «Лотосе», целовался с одной из танцовщиц, так что, когда Лу, наконец, вытащит голову из задницы и поймет, что я был там, она поймет, что я был там не ради романтики или гребаных цветов.

Я был там, чтобы научить ее правильно и пристойно жить той жизнью, к которой она стремилась, не подставляясь, не накачиваясь наркотиками и не вымываясь. Она уступала дьяволу на своем плече, а я был связан и чертовски полон решимости быть голосом сатаны.

Не было бы никаких сердец, даже никакого траха.

Луиза была семнадцатилетней дочерью ублюдка, который годами превращал мою жизнь в ад.

Она была определением того, что находится за чертой дозволенного даже для такого человека, как я, который не следовал правилам.

Каким бы твердым я ни был в этом вопросе, это все равно потрясло меня, как удар под дых, когда она, наконец, перевела свои огромные голубые глаза на мои, и наш взгляд соединился, как две механические части, предназначенные для синхронной работы.

Блять, она была воплощением влажной мечты.

Потом пришла боль.