Он сидел в кресле, которое было слишком маленьким для его огромного телосложения, верхняя половина его туловища развалилась на кровати рядом со мной, одна из его больших рук обвилась вокруг моего бедра, а другая крепко переплелась с одной из моих собственных.

Даже во сне его красивое лицо было напряжено от беспокойства. Я прижала пальцы к складке между его густыми бровями и к вееру морщинок возле глаз, но он не проснулся.

Мне стало интересно, как долго они там пробыли.

— Тебя не было несколько дней, милая, — произнес знакомый голос с порога.

Я не могла бы быть более шокирована, увидев свою маму, стоящую там, не только потому, что она была там, но и потому, что на ней не было косметики — чего я никогда не могла припомнить — и она была одета в спортивный костюм. Это было дизайнерское платье, но все же моя мама в свой худший день не носила ничего более повседневного, чем брюки.

— Мама? — прохрипела я сквозь болезненно пересохшее горло.

Она бросилась так быстро, как только могла, пробираясь сквозь спящие тела на земле, ко мне, чтобы налить мне чашку воды из кувшина на прикроватном столике.

— Держи, милая, — сказала она, поднося его к моим губам для меня.

У меня был момент дежавю, когда я вспомнила, как она делала то же самое для меня, когда в детстве у меня впервые диагностировали рак.

Когда я закончила, я отвернулась и спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Боль полоснула по ее чертам, как лезвие, но она прекрасно оправилась. Ее рука слегка дрожала, когда она поставила чашку на стол и присела на край моей кровати, на которой наполовину не было человека-мамонта.

— Меня убивает, что моя дочь должна спрашивать, почему я навещаю ее в больнице, — призналась она.

— Это не то, чем ты часто занималась раньше, — напомнила я ей. — И ты недавно сказала мне, что никогда больше не будешь со мной разговаривать.

Ее губы скривились под зубами — привычка, которую, как я с удивлением поняла, мы разделяли.

— Мне так жаль. Я… Правда в том, что я никогда не знала, что с тобой делать. Ты родилась красивой, энергичной маленькой девочкой с личностью, которая развивалась очень быстро, и это было то, чего я не понимала. Потом ты заболела раком и… — Она поднесла руку ко рту и прижала ее, как будто это могло остановить слезы, которые покрывали ее слова. — Я не знала, что делать с маленькой девочкой, больной раком. Я боялась приблизиться к тебе, потому что ты была так близка к смерти, и что бы я тогда сделала?

Я старалась оставаться равнодушной к ее речи, и в основном это было легко, потому что мое сердце было занято траурным молчанием, но я решила дать ей преимущество сомнения, потому что, честно говоря, я действительно не хотела терять еще одного близкого мне человека.

— Ты все равно должна их любить.

Она сочувственно кивнула.

— Я знаю, я знаю, и этому нет оправдания, но ты не можешь понять, каково это — иметь дочь, которая так больна. Такое чувство, что это твоя вина. Может, если бы я не ела крахмал, когда была беременна тобой, или если бы я не подпускала тебя так близко к микроволновке, когда мы готовили вместе, или…

Я прервала ее, фыркнув.

— Мы никогда не готовили вместе, Филиппа. — Она снова вздрогнула, когда я назвала ее по имени вместо «мама».

— Мы готовили, милая, и мне так жаль, что ты была слишком мала, чтобы помнить, потому что я помню, и это были одни из моих любимых времен. Тебе всегда хотелось класть конфеты во все, мармелад в печенье и кислую вишню в торты. Они были действительно ужасны, но тебе они понравились, поэтому мы это делали.

Что-то мелькнуло в глубине моего сознания, но я подавила это.

— Когда они прекратились?

Она знала, что я знаю ответ.

— Когда тебе было семь, после того, как тебя подстрелили в ужасной аварии.

Я притянула руку Зевса ближе к своему животу и уставилась на нее, любуясь жесткими коричневыми волосками на его руке и тем, как перья сливались с его кожей, как будто они были частью его самого. Мой большой, плохой падший ангел спас меня тогда, и с тех пор он спасал меня каждый день, просто существуя.

— Я не хочу это слышать, мама. Я хочу разбудить Зевса и остальных членов моей семьи и оплакать моего погибшего друга вместе с ними, — честно сказала я ей.

Она втянула в себя воздух, но кивнула.

— Я знаю. Мне так жаль, милая. Он был… милым мальчиком, и мне жаль, что я не смогла преодолеть свои собственные заботы, чтобы увидеть это и узнать его лучше.

Печаль подступила к моему горлу, и на глаза навернулись слезы. Они выплеснулись наружу, когда я уставилась на нее и покачала головой.

— Я не понимаю, что ты здесь делаешь. Прости, но у меня не хватает духу утешить тебя или приготовить тебе один из твоих мартини.