Не сводя с него взгляда, я убавил свое желание к жене. Не из-за его присутствия. И даже не потому, что мы здесь искали ее отца. А из-за Поппи.

Что-то было не так.

Я повернулся к ней и всегда бдительному Делано, который держался рядом в волчьей форме.

— Ты готова?

Кивнув, она снова начала идти и каменный пол, вероятно, был ледяным для ее босых ног. Я предложил понести ее.

Ее взгляд заставил меня отказаться от этой идеи. Впрочем, это не помешало Киерану сделать то же самое предложение. Он получил аналогичный предупреждающий взгляд такой, что захотелось схватить себя за яйца. К счастью для нас, Поппи, скорее всего, предпочла нас с этими частями тела без повреждений.

Я не сводил с нее глаз, пока мы шли дальше.

Там, в Храме Костей, перед тем как она обрушила ад на Кровавую Королеву, я с нескрываемым ужасом наблюдал, как чистый свет разрывает ее доспехи. И я был не в силах что-либо сделать. Подобный страх я испытывал лишь однажды: когда болт поразил ее в Пустошах, и я наблюдал, как ускользает ее жизнь.

Я почувствовал тот же ужас, когда увидел, как из ее рта течет кровь. Она изменилась, пусть и всего на несколько секунд: ее плоть превратилась в калейдоскоп света и тени, а за спиной появились очертания крыльев. Это напомнило мне крылатые статуи, охраняющие Город Богов в Илизеуме.

Затем я наблюдал, как она уничтожила Избет.

Никто из нас не стал бы скучать по этой женщине, но Кровавая Королева была и матерью Поппи.

В какой-то момент осознание того, что она отняла у матери жизнь, обрушится на нее и вызовет множество сложных и противоречивых эмоций.

И я буду рядом с ней. И Киеран тоже.

Он шел по другую сторону от нее, делая то же самое, что и я. Каждые несколько мгновений он смотрел на нее, и на его налитых кровью чертах проступала смесь беспокойства и благоговения.

Он был в полном дерьме.

Как и я.

Наша одежда и то, что осталось от наших доспехов, были изодраны в клочья. Я знал, что кровь забрызгала мою плоть: часть моя, часть даккайцев. Остальное засохшие капли крови тех, кто был сражен — тех, кто умер, но не остался мертвым.

Я взглянул в сторону, где позади нас бесшумно двигался Делано. В то время как большинство вольвенов и других людей двигались по Карсодонии в поисках Вознесенных и моего брата, он решил следовать за Поппи.

Странное, тревожное ощущение возникло у меня, когда Делано поднял голову и бледные, светящиеся голубые глаза встретились с моими. Я подумал, не является ли жизнь, возвращенная павшим в бою, даром, которого можно лишиться в любой момент. Но у меня не было никаких оснований так думать. По словам Нектаса, действие по возвращению жизни столь многим, было не только известно Перворожденным Жизни и Смерти, но и поддерживалось ими.

Кроме того, это чувство тревоги могло быть связано с чертовой тонной разных вещей. Сейчас мы двигались по вражеской территории и хотя никто из смертных слуг или королевских гвардейцев оставшихся в Вэйфейре не сопротивлялся, когда мы вошли, а под землей пока находились только трое Вознесенных, никто из нас не чувствовал себя здесь комфортно. Вэйфейр не был нашим. И никогда не будет.

Еще одна мысль не давала мне покоя − мой брат был где-то там, в погоне за Миллисент, которая приходилась сестрой Поппи. И никто из нас не знает, как Миллисент относилась к их матери.

И опять же, судя по моему личному опыту общения с Милли, я не думаю, что она вообще знала, в чем ее суть.

Кроме того, дедушка и бабушка Поппи больше не спали и насколько я мог понять, один из них мог прийти в мир смертных, когда ему вздумается.

А еще был Каллум- этот золотой урод Ревенант, с которым еще нужно было разобраться и это подводило меня к тому, что вероятно должно было быть, самым обескураживающим пунктом из всех. Да, мы победили Кровавую Корону, но впереди нас ждала настоящая битва. Мы лишь помешали Колису, первородному и истинному Перворожденному Смерти, принять полную телесную форму. Тем не менее, он был свободен, он проснулся, и он был не единственным. Все это было очень важно, но…

Мой взгляд вернулся к Поппи и в груди все снова сжалось. Тонкий, неровный шрам на щеке и шрам рассекающий лоб и бровь, выделялись еще сильнее, чем раньше. Она стала бледнее, чем тогда в Храме, когда приходила в себя. А разве не должно быть наоборот? Разве ее кожа не должна стать румяной? Если не считать мимолетного румянца, но его и не было и это беспокоило меня больше всего.