Когда она испустила свой последний вздох, я проклинал всех богов до тех пор, пока слова не превратились в яд на моем языке. Я одел ее в свадебное платье, которое было на ней, когда мы поженились, и похоронил в поле, где весной цвели ее любимые цветы. Я сам в полном одиночестве рыл ей могилу, пока мои руки не начали кровоточить, и безудержно рыдал, стоя на коленях над разрытой землей.

Горе пронзило меня мечом, разорвало грудь на части, вырвало сердце и подожгло его. Месть была бесчувственным ублюдком, который стирал все наши милые, счастливые воспоминания и превращал их в оружие.

Весь следующий месяц я только убивал. Видел лишь кровь. Я купался в ней, пил ее, наслаждался насилием и бойней, которую нес всем, кто когда-либо оказывался на моем пути.

Я не помню, когда я окончательно изменился. Возможно, в тот момент, когда моя душа почернела, и число тел исчислялось тысячами. Я позволил своему новому образу вырасти из шёпотов в тёмных переулках. Позволил им строить легенды о том, кем я стал. И вместе с ними менялся, становился сильнее, темнее, жестче.

И каждый день проклинал, не только одного Бога. Я проклинал их всех. Я находил утешение в темных искусствах, мистической магии, в мирах, о которых рассказывали только в сказках. И когда меня настиг голод, не имеющий ничего общего с человеческим, я понял: я больше не человек.

Я больше не был Князем Иваном. Я был Князем Тьмы. Я позволил дьяволу завладеть моей душой и с радостью отдал ему все, кем я был когда-то.

В своем разбитом, порочном сердце я хотел только одного. Чтобы моя настоящая любовь вернулась. Но были вещи, которые мной завладели. Жажда. Это было нечто большее, чем жажда крови, а обжигающего ощущение жизни, покидающей чужие вены и переливающейся в меня. Века сузились до одного инстинкта: убивать, чтобы жить. Это было прекрасно и чудовищно одновременно. Потому что моя жажда крови вступала в войну с реальностью.

Обретение бессмертия было даром, обещанием того, чего я ждал. Но со временем я понял, что это был вовсе не дар и не милость. Это было проклятием. Я боялся, что моя жена никогда не вернется ко мне. И все это было напрасно.

Я покачал головой и вернулся в настоящее. Клара все еще лежала на кровати, простыни, натянутые до шеи, прикрывали укус и синяк, которые ей оставил, но я не видел, женщину, которой она сейчас была.

Я видел, ее прежней. Ту, кем она на самом деле в глубине своей души. Я видел то тепло, которое согревало меня зимой. Я видел, что она моя. Ведь я поклялся, что снова ее найду. И нашел. Поэтому она здесь прямо предо мной.

Вечность была одновременно жестока и милосердна. Милосердие было в лице Клары. Но она меня не помнила. Лезвие боли вновь вошло в моё сердце. Когда она медленно очнулась, я затаил дыхание. А когда ее взгляд остановился на мне, она крепче вцепилась в свое одеяло, ее глаза расширились от страха и замешательства.

Я смотрел, как её горло двигается, словно она ищет слова. Я мог бы перевернуть весь мир, чтобы получить то, что хотел. Как делал это сотни лет. Хотел заставить её вспомнить всё, что было, между нами. Но не хотел, чтобы моя единственная и неповторимая любовь меня боялась. Я не хотел ни к чему ее принуждать.

Хотя я уже это сделал, ведь удерживал её здесь против воли.

Я стиснул зубы от этой мысли.

Воспоминания, это как хрупкое стекло. Слишком сильное давление разрушило бы все, что я смог построить с Кларой. Поэтому, я сократил дистанцию, между нами, с осторожностью, хотя в душе бушевала буря.

— Клара, — тихо произнёс я ее имя, позволяя ему звучать мягко, как шёлк, которым я ласкал её обнажённое тело. Я хотел, чтобы сначала её коснулась нежность моего голоса, а позже мои губы и руки. — Ты в безопасности.

Она не отшатнулась от меня. Только моргнула, поудобнее устроилась в постели, отодвинувшись немного подальше. Я хотел использовать свои руки, чтобы успокоить и обнять ее, чтобы в конечном итоге заявить на нее права. Но каждое мгновение, проведенное с Кларой, требовало терпения.

В воздухе витал запах ее гнева, похожий на запах свежей краски. От этого кровь во мне закипела, и я впервые за долгие годы ощутил, как моё тело откликается. Её губы дрогнули.

— Это не судьба, — тихо сказала она. — Похитить и удерживать меня здесь не может быть судьбой.

Я промолчал. Ведь мой ответ ничего бы не изменил.

— Ты сумасшедший ублюдок, — прошептала она, будто сама не хотела, чтобы я услышал.

Я усмехнулся, и она сузила глаза, глядя на меня.

— Ты называла меня и похуже, — сказал я, и воспоминание о жарких спорах, о смехе за вином, о коже, сливающейся с моей, пронеслось, как тень. Бывший любовник. На миг это смягчило меня и тут же ранило. — Со временем ты узнаешь меня снова. Вспомнишь. Я в этом уверен.

Она прижала кончики пальцев к своему горлу, места, где недавно касались мои зубы, ее изящные пальчики очертили отметину, словно напоминая себе, что это было на самом деле.

Она съёжилась и казалась меньше, чем любое воспоминание, которое я хранил. Во мне проснулась древняя нежность, которую я проявлял только к ней. Я почти наклонился к кровати и убрал прядь волос с ее лица. Я делал это тысячу раз, когда она была жива и была моей женой.