– Какой же ты все-таки ублюдок, – цедит она сквозь зубы, а ее горячее дыхание обжигает кожу. – Какого хрена ты делаешь вид, что это тебя не волнует? Он растащит эти фотографии по всему Белмору, если ты не заставишь ректора сделать его старостой академии вместо Джессики. По крайней мере, так он сказал, – добавляет она уже совсем другим тоном, будто поникнув.

– Тогда мне придется немного ему помочь. А тебе – расслабиться, дорогая. Половина академии и так в курсе, кто навещал тебя в медицинском кабинете, к чему тебе переживать о такой мелочи, как Тейлор? Особенно сегодня. – Я коротко усмехаюсь и перехватываю запястья Ванды одной рукой. Свободной расстегиваю и выдергиваю из шлевок ремень и крепко фиксирую ее руки. – Сегодня ты должна думать только обо мне, моя милая муза. И я не позволю тебе даже вспоминать о ком-то другом.

Ванда приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, и прогибается в спине, но на щеках уже проступает румянец, а дыхание учащается. Нет, милая, сегодня мы обойдемся без лишних слов. Стянув с шеи галстук, я с легкостью использую его в качестве кляпа, заставляя Ванду закусить ткань. В ее изумительных темных глазах отражается смесь возмущения и возбуждения, она обхватывает меня ногами за талию и тянет на себя, но что толку?

Мы играем по моим правилам, дорогая.

Пуговицы на тонкой блузке расстегиваются одна за другой, узкий ремень форменной юбки отлетает в сторону вместе с тяжелой тканью, и на Ванде остается лишь темное кружевное белье и чулки. Бледный шрам в нижней части живота выделяется на и без того светлой коже, из раза в раз напоминая, что даже в таких мелочах она принадлежит мне. Не крысе Уилсону, что когда-то этот шрам оставил. Не мальчишке Тейлору, который решил шантажировать мою дорогую Ванду. Нет. Ванда принадлежит только мне.

И сегодня мы с ней попробуем кое-что особенное.

– Знаешь, дорогая, тебе пора познакомиться с моими любимыми инструментами, – улыбаюсь я уголками губ, когда приоткрываю ящик прикроватной тумбы. Достаю небольшой набор длинных иголок и нежно, почти с любовью умещаю их на плоском животе моей милой музы. Она вздрагивает и смотрит на меня с долей испуга, а потом ее карие глаза блестят в предвкушении. Как же хорошо я тебя знаю, милая. И как же ты сама хороша. – Так что расслабься. И не смей думать о ком-то другом. Я узнаю, поверь мне.

И она верит. Верит, когда вздрагивает, стоит коснуться кожи под ключицами иголкой. Верит, когда шумно выдыхает сквозь плотную ткань галстука и подается вперед, едва игла скользит вниз и обводит белеющий на животе шрам в виде бабочки. Верит, когда пропускает стон, стоит мне провести иглой по кружевной ткани белья и остановиться ровно в районе клитора.

Милая муза может вытерпеть любую боль, но эта сведет ее с ума в считанные минуты. Уже сейчас Ванда извивается под моими прикосновениями, натягивая ремень на запястьях, прогибается в спине и дышит с каждым мгновением все тяжелее. Давай же, дорогая, покажи, как сильно ты желаешь моих прикосновений. Покажи, как нравится тебе моя боль. Покажи, как сильно мы зависим друг от друга.

Небольшая стальная игла сильнее давит на клитор, и Ванда протяжно стонет сквозь импровизированный кляп. Прикрывает глаза и сжимает бедра. Ну уж нет, милая, у тебя нет права от меня закрываться. И я стягиваю с нее белье, а потом упираюсь коленом в кровать между разведенных бедер.

– Молодец. – Мой шепот сливается с ее потяжелевшим дыханием. – Ты просто молодец, дорогая Ванда.

Самая длинная игла проникает под кожу чуть пониже шрама, и Ванда вновь срывается на стон. Член неприятно сдавливает в тесных брюках, но еще не время давать себе волю. Я хочу, чтобы сегодня моя муза забыла обо всем. Забыла навсегда. Слизываю выступившие на коже капли крови и шумно выдыхаю от удовольствия: на вкус Ванда – самый настоящий рай. Ее кровь на губах пьянит ничуть не хуже алкоголя, и наслаждаться этим вкусом я бы мог часами. Но терпения хватит лишь минут на двадцать.

Вторая игла занимает место справа от первой, но на этот раз милая муза терпит и лишь сильнее выгибается. Молодец. Третья иголка опускается ниже и скользит по ее промежности, мгновенно увлажняется от выступившей смазки. Пара нежных, невесомых прикосновений, и вот я уже надавливаю на самую чувствительную точку острым концом. Еще раз. И еще.

Ванда сдавленно вскрикивает, не спасает даже кляп, и шире расставляет ноги, позволяя творить с ее телом что угодно. Умница. Я касаюсь губами бархатистой кожи, прокладываю дорожку из коротких поцелуев вслед за прокатившимися по животу каплями крови, пока наконец не прихватываю клитор. И пробежавшая по телу моей милой музы дрожь – лучшая награда. Лучшая после сладковатого привкуса на губах, после ее протяжных стонов и готовности пойти ради меня на все.

Мое терпение лопнет гораздо быстрее, чем через двадцать минут.