В фойе студенческого общежития на нас поглядывают с любопытством, но никто не говорит ни слова. Ванда не оглядывается по сторонам, смотрит только перед собой и будто бы боится сделать лишний шаг. А я коротко улыбаюсь охранникам у парадных дверей и даже киваю подстригающему кусты садовнику, когда мы с музой шагаем в сторону преподавательского корпуса.

– И стоило так нервничать, дорогая Ванда? – усмехаюсь я, когда мы проходим в мою комнату, и закрываю дверь на ключ. Полагаю, Стилтон не будет против, если сегодня она задержится у меня на несколько часов. А я готов поставить что угодно, что уже завтра ректор попытается надавить на Ванду, а следом – на меня.

Но до завтра еще куча времени.

– Стоило, – разворачивается она ко мне, и на ее лице ни капли спокойствия. Не осталось и следа от улыбки, густые брови сведены к переносице, а губы мелко подрагивают. Ванда достает из кармана телефон и что-то ищет, но быстро сдается. – Черт побери. Ладно. Что сказали у ректора Стилтона? Общежитие на ушах стоит из-за смерти Джессики.

Моя милая муза осматривается вокруг, словно опасается, что где-нибудь в комнате притаились камеры. Наивная. Ту единственную камеру, что стояла здесь, я отключил еще несколько месяцев назад. Да и беспокоиться об этом стоило раньше. Намного раньше.

– Завтра с тобой будет говорить полиция, милая. – Я склоняюсь к ней и убираю за ухо серебристую прядь волос. – И будет просто чудесно, если ты расскажешь офицеру, как я не отходил от твоей постели все время, что ты лежала в медицинском кабинете. Мы же не хотим, чтобы Джессика Купер разрушила наше с тобой маленькое счастье, правда? – И перехожу на шепот: – Потому что я сделаю тебя счастливой, моя дорогая Ванда, даже если ради этого придется избавиться от всей академии Белмор разом.

Она замирает в полудюйме от меня и шумно выдыхает сквозь приоткрытые губы. Карие глаза поблескивают в тусклом свете настольной лампы, а длинные ресницы подрагивают. Кажется, еще немного, и милая муза расплачется, но вместо этого она хватает меня за ворот рубашки и целует. Глубоко. Яростно. С удовольствием.

Дорогая Ванда вкладывает в этот поцелуй отчаяние и влечение, избавиться от которого уже не в силах. Кто-то подсаживается на лекарства, кто-то курит или балуется алкоголем, а Ванда Уильямс зависима от меня. Может быть, даже больше, чем я от нее.

На губах оседают липкость и сладость блеска, стоит только разорвать поцелуй, но мне не хочется останавливаться. Вновь накрывая ее губы своими, я подхватываю Ванду на руки под бедра и усаживаю на кровать. Нависаю сверху и целую крепче, глубже и так, словно это последний поцелуй в нашей жизни. Липкий и горячий, тягучий, как кровь на иглах, что я вгоняю в тела жертв.

Идеальна. Идеальна. Идеальна.

– Рид, – шепчет она сбивчиво, упираясь ладонями мне в грудь. Отстраняется на пару дюймов и прикусывает нижнюю губу. Нервничает. – Подожди.

– Хочешь, чтобы я достал веревки, дорогая? Я сегодня не в настроении ждать, – выдыхаю я в ответ и криво ухмыляюсь. – И если ты не хочешь играть по-хорошему, мы всегда можем сыграть по-плохому. Тебе в любом случае понравится.

Но сегодня муза отказывается прислушиваться ко мне. Вновь приоткрывает рот и собирается произнести еще несколько слов, а внутри меня уже зарождается противное раздражение и легкая злость. Пожалуйста, милая, не заставляй меня делать тебе больно в тот единственный раз, когда я хочу быть мягок. Хотя бы немного.

– Я серьезно, – качает головой Ванда, уклонившись от нового поцелуя. Мое дыхание опасно учащается. – Я не собираюсь сдавать тебе полиции, Рид. Но у Генри Тейлора есть фотографии.

Картинка в голове не сразу собирается в единое целое: Генри Тейлор никак не мог видеть меня или Джессику Купер в тот злополучный день, когда она согласилась покинуть академию. И сделать фотографии в ста милях от Белмора – тем более. Крысеныш не покидал стен академии весь год, не уезжал даже на каникулы. Но до меня быстро доходит, что говорит Ванда о другом.

И это объясняет ее нервозность и бледность, отчаяние в глазах, когда она заглянула ко мне в кабинет.

– С рождественского бала, – продолжает она, крепко вцепившись в ворот моей рубашки, и едва не шипит под конец, – с твоим чертовым зеленым шарфом, Рид.

– И что? – усмехаюсь я спокойно и провожу языком по ее губам, слизывая остатки клубничного блеска. Кровь идет моей милой музе гораздо больше. – Хочешь, чтобы я избавился от Тейлора, потому что он видел тебя с моим членом во рту? Прости, дорогая, но это не мой стиль.

Возмущение и злость на лице Ванды дорогого стоят: темные глаза вспыхивают огнем, на щеках выступает румянец, а пальцы она стискивает так сильно, что белеют костяшки.