Я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как учащается сердцебиение, и замечаю озорной блеск в его глазах, а также глубокую, неожиданную нежность. Нежность в его ласках тоже удивляет; в том, как он гладит мою кожу, чувствуется неожиданная забота. Это почти по-отечески, как будто он одновременно гордится мной и беспокоится за меня.

Учитывая все обстоятельства, это крайне подозрительно.

— Не больше, чем обычная девушка, стоящая на самом высоком месте суши во время грозы.

Я замираю, когда Паркер подходит ближе, берет мое вино и ставит его на стойку, затем обнимает меня за талию и притягивает к себе. Он обхватывает ладонями мой затылок и наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются.

— Я никогда никому не позволю причинить тебе боль, Виктория, какой бы плохой ни была погода.

В его голосе есть что-то недвусмысленное, что-то ясное и абсолютное, как обещание.

Как клятва.

— Паркер…

Он не дает мне закончить. Завладевает моими губами в поцелуе, от которого по моим нервным окончаниям с ног до головы разгорается пламя. Я вдыхаю, выгибаясь навстречу ему, вбирая в легкие его запах, ощущая его силу и жар его тела, чувствуя, как рушится мое сопротивление.

Почему? Почему с ним? Почему из всех мужчин на свете мое тело пылает страстью именно к нему, болит из-за него, жаждет его с ненасытным желанием, граничащим с алчностью?

Ну, ты тупая корова, может, дело в том, что он – единственный мужчина, которого ты когда-либо любила.

От этой мысли меня пронзает волна чистого ужаса. Я вырываюсь из объятий Паркера.

— Ого, — тихо говорит он, наблюдая за моим лицом, когда я оседаю в нескольких футах от него, дрожащая и бледная. — Полегче, тигрица. Что только что произошло?

Я закрываю глаза и облизываю губы, решив, что мое сердце не подведет меня сейчас и не разорвется, как оно угрожает.

— Я… иногда ты… мы…

Я не могу подобрать слов, закрываю лицо руками и стону.

Затем он обнимает меня. Прижимает меня к себе, кладет мою голову себе на плечо, нежно покачивает и шепчет: — Я знаю. Меня это тоже переполняет.

В моей голове звенит колокольчик. Это первый звонок к финальному раунду боя за титул чемпиона в супертяжелом весе между моим разумом – безжалостным дикарем – и моим разбитым, бессмысленным, тоскующим сердцем. Сердце, которое, как я была убеждена, умерло и было похоронено, пока Паркер Максвелл не вернулся в мою жизнь и не воскресил жалкие, разорванные его клочки.

Я так долго жила без надежды, так долго была без любви, так долго избегала любых встреч, кроме случайных – вставить вкладку А в слот Б, бежать со всех ног, повторить – что этот пир эмоций, которым меня кормит Паркер, перегрузил все системы. В одну минуту я спокойна, хладнокровна, держу всё под контролем… а в следующую – взрываюсь, как фейерверк в День независимости.

Уткнувшись ему в грудь, я шепчу: — Я ненавижу, что ты делаешь меня такой слабой.

Легкая дрожь пробегает по его телу.

— В капитуляции есть сила.

— В капитуляции есть разрушение, — отвечаю я.

Его голос звучит хрипло, срывающимся от эмоций.

— Это не игра с нулевой суммой40, Виктория. Если мы оба сдадимся, это будет беспроигрышный вариант.

Я снова отстраняюсь от него и стою возле большого холодильника из нержавеющей стали, сжав кулаки, моя грудь тяжело вздымается. Я говорю с горечью: — Не бывает такого понятия, как беспроигрышный вариант. Кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Любой, кто думает иначе, – ребенок.

— Или влюблен, — отвечает он мягким голосом.

Я резко вдыхаю. Его слова отдаются во мне, как удар гонга. Я шепчу: — Не надо.

Паркер стоит неподвижно. Его красивый рот растягивается в жесткую линию.

— Помни, где мы находимся, милая: Casa de la Verdad. Это зона без дерьма.

Его взгляд словно бросает мне вызов, но мы оба знаем, что я не могу ему перечить. Даже если мои губы не произносят слова, мое тело говорит ему, что я чувствую к нему каждый раз, когда он прикасается ко мне. Поэтому я делаю единственное, что могу: поворачиваюсь к нему спиной, обнимаю себя руками и меняю тему.

— Я, пожалуй, освежусь, пока ты готовишь, если не возражаешь.

Мой голос звучит на удивление ровно, вероятно, потому что я не смотрю на него. Примечание для себя: избегать зрительного контакта в течение следующих сорока восьми часов.

— Конечно. — Его тон снова становится мягким. Ласковым. — Ужин будет готов примерно через тридцать минут. Спальня наверху, в конце коридора. — Я слышу, как Паркер открывает шкаф, что-то достает и закрывает его. Он тихо добавляет: — Не могу дождаться, когда проснусь в постели завтра утром и обнаружу, что ты всё еще со мной.