— В любом случае, я занимаюсь обоими Маквеллами. Это только вопрос времени, когда я что-нибудь откопаю. — Я встаю и подхожу к ней, обнимая ее за хрупкие плечи. — И тогда я сравняю счет. ХОРОШО?

Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем напряжение начинает покидать ее тело. Наконец мама вздыхает и похлопывает меня по спине.

— Прости, mija. Я не хотела кричать. Просто устала сегодня.

— Все в порядке, — шепчу я, глядя поверх ее головы в окно, выходящее во двор. — Я тоже устала.

Мама снова похлопывает меня по спине, высвобождается из моих объятий, подходит к большой кастрюле на плите и начинает разливать остатки супа по пластиковым контейнерам, пригодным для замораживания, которые уже сложены на столе. Стоя ко мне спиной, она говорит: — Мы поедем в школу завтра днем. Чистые простыни и полотенца в шкафу в прихожей. В машине полный бак бензина, если она тебе нужна.

Можно сказать еще что-то – всегда есть что-то еще, – но я просто киваю и отодвигаюсь от стойки. Я бреду через гостиную и дальше по коридору, останавливаясь, чтобы посмотреть на выцветшие фотографии нас с братом, вставленные в дешевые пластиковые рамки и развешанные на гвоздиках, забитых в стене. На фотографиях до боли ясно видно прогрессирование его болезни: костыли, инвалидное кресло, больничная койка с металлическими поручнями. Я почти забыла, какой ангельской была его улыбка.

Так много старых призраков. Интересно, отпустят ли они меня когда-нибудь.

С болезненным трепетом в груди я отворачиваюсь от фотографий, несу свою спортивную сумку в комнату, которую раньше называла своей, переодеваюсь в джинсы и футболку, надеваю куртку, наматываю шарф на волосы, надеваю большие черные солнцезащитные очки и беру ключи от маминой машины.

Затем я отправляюсь кататься холодным техасским днем, чтобы посетить все места, которые всё еще преследуют меня.

***

На следующий день в десять минут четвертого мы с мамой сидим на парковке, наблюдая за потоком учеников, которые вырываются из школьных дверей после звонка в конце рабочего дня.

Это хорошая частная школа – здание из красного кирпича с величественными белыми колоннами, расположенное на пышном зеленом холме в престижном районе города. Оно похоже на съемочную площадку. Как шпион, я разглядываю его в бинокль.

— Мы опоздали и упустили ее!

На пассажирском сиденье моя мама щурится от яркого послеполуденного солнца.

— Нет, она не выходила… — Внезапно она хватает меня за руку и указывает пальцем. — Вон там!

Я смотрю в том направлении, куда она указывает, и мое сердце замирает в груди.

Из тени здания на теплый послеполуденный свет выходит девушка. Она высокая, длинноногая блондинка, одетая в школьную форму из белой рубашки и темно-синей клетчатой юбки, в одной руке она держит стопку книг.

Моя дочь – моя прекрасная дочь, прекрасная незнакомка – поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от солнца.

Мой голос прерывается, я говорю: — Она такая высокая. Когда она успела так вырасти?

— Дети растут как сорняки. Когда ты видела ее в последний раз, ей было сколько? Десять? Сейчас ей пятнадцать. Молодая женщина.

Пятнадцать. Столько же мне было, когда я встретила Паркера.

За два года до того, как моя жизнь рухнула.

Я поднимаю бинокль и снова смотрю в него. Если присмотреться, Ева еще красивее. У нее ямочки на щеках как у отца и его непринужденная грация. Я, затаив дыхание, смотрю, как она машет нескольким друзьям, затем сбегает по ступенькам, поворачивает за угол и исчезает.

Только когда я убираю бинокль от глаз, то замечаю, что мои щеки мокрые.

Мы с мамой сидим в гнетущей тишине, пока я не прихожу в себя. Она вежливо отводит взгляд. После того, как большинство машин выехало со стоянки и двери школы закрылись, она тихо говорит: — Роберт умер.

Моя голова резко поворачивается. Я пристально смотрю на нее.

— Приемный отец Евы? Когда?

— В прошлом году. Его сбил пьяный водитель.

— Мама! Почему ты мне не сказала?

Мама наконец смотрит на меня. Ее глаза полны сочувствия, и это приводит меня в ярость.

— Почему, mija? Что ты могла сделать?

— Я уверена, что могла бы что-нибудь сделать…

— Нет. — Голос моей матери тверд. — Ты не могла.

Даже сквозь свой гнев я знаю, что она права. Что я могла сделать? Ева не знает меня, никогда не знала. Я бросила ее, когда ей было всего несколько минут от роду. Мне даже не удалось подержать ее на руках. Врач забрал ее у меня и передал на попечение агентства, которое моя мать выбрала для оформления удочерения. С тех пор я присутствовал в ее жизни, лишь скрываясь из виду и украдкой поглядывая на своего ребенка, как вор.

Даже это больше, чем я должна была иметь.