Другими словами, хотела бы я быть белой.

***

Частный самолет приземляется на взлетно-посадочную полосу, и я просыпаюсь от толчка.

Мое сердце бешено колотится. Затылок покрывается испариной. Я нащупываю в сумочке лекарство и запиваю таблетку глотком воды из бутылки Evian, стоящей на маленьком столике передо мной. Затем я на мгновение замираю, позволяя своему дыханию замедлиться, а ужасным образам и чувствам из сна – рассеяться.

Ночные кошмары, ненависть к себе и старые горькие воспоминания. Так всегда бывает, когда я приезжаю домой. Вот почему я так редко это делаю.

На взлетно-посадочной полосе меня встречает частный автомобиль, который заказала для меня Табби. Я взяла с собой только самое необходимое – я не собираюсь задерживаться надолго – и вскоре мы с молчаливым водителем уже едем к дому моей матери. Он то и дело поглядывает в мою сторону через зеркало заднего вида. Я рада, что на мне солнцезащитные очки и что я повязала волосы шарфом; меньше всего мне хочется, чтобы меня узнали. Именно здесь.

Еще одна причина, по которой я так редко приезжаю домой.

Дорога до ранчо не долгая, но к тому времени, когда я наконец стою на крыльце дома моей матери с сумкой Louis Vuitton в руках, я чувствую себя меньше, чем когда-либо за последние годы.

Я чувствую себя униженной.

Я оглядываю невзрачный двор, курятник, который моя мать отказалась снести даже после того, как смогла позволить себе покупать яйца, бескрайние возделанные поля по одну сторону дороги за белым дощатым домом и дикие заросли кустарника и мескитового дерева по другую.

Боже, как я ненавижу это место.

Я нажимаю на звонок. Мама открывает дверь. Мгновение мы молча смотрим друг на друга. Она выглядит старше. Похудевшая. В ее иссиня-черных волосах гораздо больше седины.

— Hola, mama, — тихо говорю я.

Она смотрит на спортивную сумку у меня в руках, но не спрашивает, надолго ли я приехала. Ее темные глаза встречаются с моими. Она мгновение изучает мое лицо, а затем говорит по-испански: — Я только что приготовила позоле. Проходи. Оно еще теплое.

Мы заходим внутрь. Как только я переступаю порог, на меня наваливаются мрачные воспоминания, старые призраки, которые давно ждут в холодных могилах моего возвращения.

Я и забыла, какой маленький этот дом. Всё точно такое же, как в тот день, когда я подростком уехала в Нью-Йорк, вплоть до горшков из макраме, наполненных сухими папоротниками, которые свисают с потолка, и пыльных стопок журналов National Geographic, заполняющих два книжных шкафа по бокам от простого кирпичного камина.

Глубоко вздохнув, я бросаю сумку на диван в гостиной. В последний раз, когда я была здесь, это было осенью, во время сбора урожая, воздух благоухал насыщенным ароматом вспаханной земли. Сейчас весна, прохладно и свежо, и в воздухе пахнет удобрениями.

Этот запах всегда угнетал меня.

Мама ставит на кухонный стол дымящуюся миску с позоле. Я снимаю туфли на каблуках, очки и шарф, выдвигаю стул из-за круглого деревянного стола, за которым я ела все свои детские блюда, и сажусь.

Она садится напротив меня и наблюдает за тем, как я начинаю есть. Мама смотрит на часы с бриллиантами на моем левом запястье, на ожерелье из черных жемчужин у меня на шее, на такие же жемчужины в моих ушах. В ее взгляде чувствуется тяжесть и ощутимое тепло, как от прикосновения руки.

— Пять лет. Ты хорошо выглядишь, mija. Правда, слишком худая.

Я прихлебываю суп. Он восхитительный, единственное блюдо, которое она готовит превосходно. Я скучала по нему, по этому сытному крестьянскому супу. И, хоть я и удивлена, осознаю, что также скучала и по ней.

Я глубоко переживаю за свою мать, но находиться в ее присутствии – все равно что сдирать струп до того, как рана успеет зажить. Снова и снова.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного мексиканского ресторана.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного заведения.

Мы оба знаем, о ком говорим, но продолжаем делать вид, что не знаем.

— Поля выглядят неплохо.

— Э-э. Компания, которую ты наняла для их разработки, очень хороша. Слишком хороша. Мне целый день нечего делать, я просто сижу и смотрю, как старею. Тяжело так жить. — Ее взгляд, всё еще теплый, но, боже, такой проницательный, не отрывается от моего лица. — Ты же знаешь.

Да, я знаю. Семь месяцев я сидела без дела в этом доме. Семь месяцев вынужденного одиночества, расхаживания взад-вперед, разглядывания стен и попыток не сойти с ума, в то время как ребенок Паркера рос внутри меня. Мой отец не выпускал меня из дома, пока беременность не закончилась. Говорил, что позор слишком велик. Говорил, что именно это заставляет его пить, и пить, и пить.