Мы снова молчим, пока я перевариваю то, что Паркер мне сказал.

Затем, более мрачно, он говорит: — Я навестил твою мать.

За те месяцы, что меня не было, я ни разу не поговорила с матерью. Есть большая разница между прощением и забвением, и, хотя я перестала злиться на нее за то, что она причастна к трагедии Паркера и Изабель, я пока не хочу пытаться наладить с ней контакт.

Я не хочу знать, узнала ли она о том, что Билл Максвелл сделал на самом деле, и была ли ее ненависть к нему в тот день на кухне сильнее, чем она говорила.

Знание все равно ничего бы не изменило. Прошлое высечено в камне; мы не можем вырезать новые концовки для старых историй, как бы отчаянно нам этого ни хотелось.

Когда я не отвечаю, Паркер делает вдох, а затем выдох. Моя голова поднимается и опускается в такт его дыханию.

— Она рассказала мне обо всех письмах, которые ты отправляла после моего ухода. Конечно, я их так и не получил.

Я шепчу: — Твой отец.

В голосе Паркера появляется горечь.

— Он даже не потрудился это отрицать. В тот день, когда я позвонил ему, он был пьян в два часа дня и бредил о том, что в стране чернокожий президент. Я больше не буду с ним разговаривать.

Он на мгновение замолкает, а затем горечь исчезает из его голоса.

— Она тоже по тебе скучает.

Я закрываю глаза.

— Я не могу ее видеть, пока нет. Слишком свежо. И, кроме того, если я поеду в Ларедо, я захочу поехать… Я захочу посмотреть…

Я не заканчиваю свою мысль, но Паркер знает, о ком я говорю. С новой, бесконечно мягкой интонацией в голосе он шепчет: — Она такая красивая. Как ее мать.

У меня сжимается в груди. Новые слезы грозят пролиться.

— Ты ходил в школу?

— Да. Сидел на парковке, как ненормальный, и пялился в бинокль. Хорошо, что твоя мама была со мной, а то я бы точно почувствовал себя извращенцем.

Паркер и моя мать смотрят на Еву в бинокль. Хотя я сама делала это бесчисленное количество раз, от этой мысли мне становится невыносимо грустно.

— Через несколько лет ей исполнится восемнадцать, она станет совершеннолетней, — мягко говорит Паркер.

Я киваю.

— Что означает, что она может принимать собственные решения… о таких вещах, как встреча со своими биологическими родителями.

Я вскидываю голову и смотрю на него не мигая, мой пульс, как товарный поезд, выходит из-под контроля.

Он говорит: — Попробовать стоит.

— А что, если она не знает, что ее удочерили? — задыхаясь, спрашиваю я.

— Ева рассказала об этом на своей странице в Facebook; она знает. Она считает, что это круто, что ее выбрали, и что ей нечего стыдиться. Она кажется на удивление уравновешенной. Я думаю, что ее родители проделали потрясающую работу, воспитывая ее.

— Н-но если я с ней встречусь, меня раскроют… никто не должен знать, кто я такая…

— Ты Изабель Диас из Ларедо, штат Техас, дочь Тома и Гваделупы, — мягко говорит Паркер. — Это всё, что кому-либо нужно знать. Никто в Ларедо или где-либо еще не знает о твоей связи с Викторией Прайс или Аной Гарсией. Кроме того, это правда. Ты – Изабель. Думаю, мы оба согласимся, что правда – гораздо лучшая альтернатива лжи.

Возможности бешено крутятся в моей голове. Будущее внезапно становится намного ярче, намного насыщеннее, чем это было всего несколько минут назад.

— Но твоя политическая карьера, твоя борьба за место в Конгрессе. Таблоиды сойдут с ума…

Паркер смеется.

— Всё закончилось еще до того, как началось. Я забросил всё остальное, когда начал искать тебя. Последние несколько месяцев я жил в Мексике на постоянной основе, чтобы сосредоточиться на поисках. — Увидев мое расстроенное лицо, он поспешил добавить: — Потому что я наконец-то расставил приоритеты. Открывать по два новых ресторана в год, каждую неделю встречаться с новой девушкой, стремиться к политической карьере… всем этим двигала пустота. Я пытался отвлечься от одиночества и ненависти к себе, теперь я это понимаю. Я не отказался ни от чего по-настоящему важного, и ты не разрушила мою жизнь своим уходом, ясно?

Его слова звучат убедительно и правдиво. Я чувствую некоторое облегчение, пока мне не приходит в голову кое-что еще.

— Ева захочет знать, почему мы отдали ее на усыновление.

В его голосе слышится неуверенность.

— Потому что мы были подростками. Мы хотели, чтобы у нее была лучшая жизнь, чем мы могли ей дать.

— Но…

Паркер заставляет меня замолчать поцелуем.

— Мы разберемся с этим по ходу дела. Ничто не предрешено заранее. У нас есть несколько лет, чтобы продумать логистику, если Ева в конечном итоге решит, что хочет именно этого.