– Как ты сбежала из цеха? – в гневе спросил я, медленно отходя к тачке.

Почерневшие губы ля Кур скривились в улыбке.

– Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно, мальчишка.

Я сплюнул на солому.

– Яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Ну так подставляй их!

Она взмахнула опаленным кулаком, и слишком поздно я увидел, что она подобралась к цепи, на которой висело двое пленных порченых. Раздался треск, и скоба, державшая цепочку, вылетела. Порченые рухнули из-под потолка в главный загон, прямо в гущу перепуганных лошадей.

Теперь их было трое против меня одного.

Вивьен вылетела на меня из сумрака, скрючив черные пальцы, но свет моей семиконечной звезды и льва на груди все же слепил ее, и я, сумев отойти в сторону, саданул ее по башке лопатой. Черенок переломился, а штык помялся, как бумажный. Впрочем, удара хватило, чтобы ошеломить вампиршу. Истекая кровью, она хватила ртом воздух.

По конюшням разнесся нечестивый вой. Старший порченый сбросил с себя цепь и несся на меня. Я вскинул левую ладонь, и стоило только чудовищу заслонить лицо от света серебра руками, как я раскрутил над головой обломок черенка и вогнал его острым концом твари в глаз. Пробил ему череп насквозь.

Второй порченый все еще возился с цепью, и я устремился к нему, перескочив через загородку. Уже бежал к холоднокровке через табун взбудораженных лошадей, когда из мрака на меня опять кинулась Вивьен ля Кур. Сильная, как сама смерть, она прижала меня к столбу. Не открывая глаз, чтобы не видеть света эгиды, хотела было укусить меня в горло, но я припечатал ей щеку левой ладонью. Слух мне обласкал ее замогильный визг боли. Вампирша отпрянула, и я ударом ноги отбросил ее назад, на загородку.

Молодой порченый тем временем скинул наконец цепи и, озверевший от жажды крови, атаковал. Но он-то при жизни был мальчишкой-крестьянином, а я обучался у лучшего мастера клинка в Серебряной ордене. Я схватил тварь за руку и направил лицом с столб. Потом, выкрутив ей плечо, швырнул в солому. Львиный Коготь на расчистку конюшен я не прихватил, но вспомнил, что серебро и так со мной, куда бы я ни направился, и принялся окованным каблуком топтать твари череп, пока он не лопнул переспелым плодом, а гнилые мозги не расплескались по полу.

Другой порченый, из черепа которого так и торчал обломок черенка, снова напал на меня – налетел сзади, и я лицом ударился о столб. Я сломал себе нос, щека лопнула; и я взревел, когда чудовище впилось мне в шею. Так бы и я сгинул, прямо там, но Справедливый опять пришел на выручку: жестоким ударом промял порченому грудь, и тот слетел с меня.

И пока мой конь топтал ревущее чудовище, Вивьен гадюкой набросилась на меня. Впилась пальцами в волосы и запрокинула мне голову, готовая вонзить клыки в горло. Но я рванулся со всей силы и уже сам взвыл от боли: в руке у вампирши остался приличный кусок моего скальпа. Я нырнул к полу, перекатился к тачке и, схватив с не фонарь, швырнул его в грудь ля Кур. Плафон разбился, масло расплескалось… Дичайший вопль, который вырвался из ее глотки, родился, казалось, в самом чреве преисподней.

Дневной свет, серебро, огонь – погибель бессмертных. Ля Кур живым факелом вылетела из конюшни, озаряя бледный рассвет. Следом, спасаясь от пламени, что тянулось за ней по пятам, выбежали лошади и Справедливый – с ними. Я раздавил голову второму порченому каблуком и выбежал за ля Кур в снегопад. В ноздри ударила вонь паленой плоти и волос. Обгоревшая до костей, Вивьен взвыла напоследок – даже не от боли, а от скорби. Ее кожа трещала, как хворост, когда она упала на колени, и обманутая смерть наконец взяла свое.

Конюшня полыхала, пламя разгоралось все яростней. Метались запертые в стойлах лошади, и я, невзирая на раны – из плеча и горла хлестала кровь, голова напоминала ошкуренный фрукт, – метнулся назад, спасать животных. Набил тачку снегом и вывалил его на расползающийся огонь. Повторил, еще раз. Дым набился в легкие, жар опалял мне кожу, но, даже раненый, я оставался бледнокровкой. И прибыв исполнять обязанности, Каспар с Кавэ, ошарашенные, застали меня сидящим посреди смрада от горелой плоти, соломы и дерьма; грудь и плечи у меня были все в крови, волосы пропитались ею, зато пожар я потушил, а все три вампира обратились, сука, в пепел.

– Господь Всемогущий… – только и выдохнул Каспар.

Кавэ застыл в нерешительности, ошарашенно пялясь на меня, а его брат опустился на колени и спросил:

– Что тут случилось, Львенок?

Я мотнул головой в сторону праха ля Кур, который еще дымился на свежем снегу.

– Убить меня хотели, – еле выговорил я, ворочая сломанной челюстью.

Ребята быстро сообразили, что к чему, и изумленно воззрились на меня. Потом вдвоем отнесли к облачной платформе. Каспар смуглыми и окровавленными руками прижимал мою блузу к ранам, оставленным клыками нежити, а Кавэ отправился собирать лошадей. И пока мы поднимались, Каспар все смотрел на черное пятно, оставшееся от ля Кур.