…Мы только спустя несколько лет поняли, что она значила, но одного ее появления хватило, чтобы по склону покатилась галька, вызвавшая потом оползень. Хлоя, изумленно раскрыв рот, посмотрела на падающую звезду, а потом – на меня.

– Благой знак, – пробормотала она. – Очень благой.

– В каком смысле?

Она оглядела запретную секцию, сухие как пыль тома на забытых языках.

– Мы втроем не случайно собрались сегодня среди этих полок. Это заметит любой, у кого глаза открыты.

– Хлоя? – спросила Астрид.

Маленькая сестра-новиция снова посмотрела на сгорающую в небе звезду.

– Нас осенило божественным светом Вседержителя. Признаюсь, поначалу меня одолевали сомнения, но я верно поступила, доверившись тебе, Аззи. Сам Бог отметил сей момент. – Пылко улыбаясь, она посмотрела на нас. – Мне кажется, Он уготовил нам троим великие дела, mes amis. Эта встреча предопределена судьбой.

Сидя в камере, на вершине одинокой башни, Жан-Франсуа подавил зевок.

– Какая-то она душевно неуравновешенная.

– Я же говорил, что еще не встречал настолько расчетливых сучек, как Хлоя Саваж.

– С неба падает обломок камня, а она уже кричит о провидении? Де Леон, эта девица явно тронулась умом.

– Нет. – Последний Угодник покачал головой. – За тронутую ее принял бы человек недалекий, не воспитывавшийся в месте вроде Сан-Мишона, в окружении атрибутов веры и слов Вседержителя. Хлоя Саваж была не дурочкой, а кое-кем вдвое опаснее. Кем я больше никогда не стану.

– Кем же это, Угодник?

Габриэль с горькой улыбкой посмотрел вампиру в глаза.

– Верующим.

– Когда я выскользнул из библиотеки, серебряная звезда еще виднелась на небе, а в сердце у меня поселилась странная надежда. В то, что звезда – это некий знак, я верил не так глубоко, как Хлоя, сомневался я и в том, будто нам троим было суждено встретиться, но следовало признать: энтузиазм сестры-новиции оказался заразителен. Говорю же, я был мальчишкой-крестьянином, но главное, впервые со дня приезда в Сан-Мишон я встретил тех, кто стал мне близок.

Не братьев, а друзей.

С пылающего неба сыпал снег. Я крался монастырскими дворами, а в окнах кругом зажигался свет, и в них мелькали силуэты людей, смотрящих в небо. На конюшни я должен был отправиться еще только через час, и больше всего мне хотелось поспать. Но у казармы я замер, словно статуя ангела в соборной галерее.

Впереди, во мраке, темнел силуэт человека.

Из дверей оружейной украдкой выбрался юноша в черном плаще. Я затаился, чтобы меня было не видно, у Перчатки, а он задрал голову и посмотрел на чудо в небе… при священном свете которого я разглядел наконец его лицо.

Аарон де Косте.

После отбоя инициатам покидать казарму запрещалось, и пусть я сам был повинен в нарушении правил, при виде Аарона волосы у меня на загривке встали дыбом: надвинув капюшон на лицо, он юркнул обратно в казарму. Я не забыл нашу ссору в Перчатке, и в голове еще звенела его угроза о том, что мне стоит остерегаться. Зачем этот говнюк ходил в оружейную?

Проверив двери арсенала, я обнаружил, что они заперты. Прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Как же быть, подумал я. Если де Косте сейчас вернется прямиком в кровать, то мой приход он точно не проморгает и наверняка сдаст меня. Я решил поискать укрытие и переждать оставшийся мне до работы час в другом месте.

В соборе.

Я пробрался в храм через двойные двери в восточной стене, предназначенные для живых и для восхода, и затаился в алькове рядом со свечами. В соборе мне всегда становилось спокойно, в его тиши во время молитвы дышалось свободно. Я поднял взгляд на окно в виде семиконечной звезды, на вытравленные в цветном стекле образа мучеников, задержался на Мишон: облаченная в броню, она вскинула Грааль и вела за собой армию праведников. Я все еще размышлял о падающей звезде, когда услышал в темноте тихий звук, сообщивший мне о том, что я здесь не один.

Кто-то плакал.

Я прищурился, вглядываясь в озаренную бледным светом судьбоносной звезды мглу, и перед алтарем, в переднем ряду, разглядел стоящую на коленях фигуру. Лица было не видать, но глаза бледнокровки дали разглядеть волнистые рыжевато-каштановые волосы, а уши – опознать тембр голоса.

Сестра Ифе. Помощница серафима Талона.

Она плакала, склонив голову, и ее всхлипы эхом отражались от чернокаменных стен. Я не знал, что стало причиной ее слез, но ей явно было плохо. Впрочем, спросив сестру, в чем ее печаль, я выдал бы свое присутствие. И пусть она была добра ко мне, я все же решил сидеть тихо и слушать. Заговорила она за весь час лишь однажды, когда жалобно взмолилась статуе у алтаря. Крепко обхватив себя руками поперек живота, сестра вопрошала:

– О благая Дева-Матерь, яви мне истину: проклятие ты ниспослала мне или благо?