Серорук был моим учителем, моим защитником. Я хотел доверять ему, но однажды он мне уже солгал, а я по-прежнему разгребал дерьмо, наказанный за непослушание. Поделись я с ним подозрениями, и он не воспринял бы их всерьез, тем более без доказательств.

Наставник принял мое молчание за проявление скорби. Неловко похлопал меня по плечу, точно отец поневоле.

– Скорбеть – не грех, но сестра Ифе сейчас с мучениками. А ты молодец, Львенок: отбиться от двух порченых и высококровки, да к тому же голыми руками. Это дорогого стоит.

Я пожал плечами.

– Справедливый копыто приложил.

Серорук внимательно присмотрелся ко мне.

– То есть ничего странного? Как тогда, в Скайфолле?

Я вспомнил, как закипела кровь маленького Клода и слова Талона: «Его немедленно надо отвести к Небесному мосту. Перерезать глотку и отдать водам реки».

Прикажи Халид сделать это, стал бы Серорук защищать меня?

– Нет, наставник, – ответил я.

Он хмыкнул, сделав вид, будто поверил.

– Что ж, тогда поправляйся поскорее и будь готов ехать, малец. Закат угодника не ждет.

У меня защекотало в животе.

– Снова на охоту?

Серорук кивнул.

– Талон закончил проверять кровь мальчишки де Бланше. Как я и подозревал, она оказалась густовата для птенца. Вампиры становятся сильнее с возрастом, но некая доля могущества всегда передается от создателя творению. Талон заявил, что тварь, обратившая малыша Клода, – совершенно точно старожил.

– Старейшина Восс? – прошептал я.

– Oui, – кивнул Серорук. – Настоятель Халид приказал выследить ее, а за такой опасной дичью мы одни не поедем. Талон отправляется с нами.

Я мысленно застонал, представив, как эта хмурая скотина тащится с нами по провинциям.

– Но ведь Талон – серафим. Не слишком ли он важен, чтобы им рисковать?

– Старожил – цель смертельно опасная, а наш серафим – старейший бледнокровка с дарами Восс в Сан-Мишоне. Он объяснит вам с де Косте, как защититься от нашего врага.

Я угрюмо кивнул.

– Когда выезжаем?

– Завтра. Так что лучше тебе наглотаться цементу и укрепиться, Львенок. Одно дело – шинковать птенцов, но эта дичь испытает тебя на прочность, не сомневайся. – Черты его лица, невиданное дело, смягчились, когда он запустил руку в карман пальто. – Принес тебе кое-что почитать, пока ты тут лечишься.

Серорук вручил мне запечатанное простым свечным воском письмо. Стоило понять, от кого оно, и боль от ран как рукой сняло. Наставник кивнул и оставил меня, а я дрожащими руками сломал печать и вчитался в изящные строчки.

Любезный братец!

Молю Господа и всех мучеников, чтобы это письмо застало тебя в добром здравии. Знай же, я очень зла на тебя, ведь за месяцы с тех пор, как ты уехал, я пишу тебе уже пятый раз. Однако в момент слабости я вновь по тебе затосковала, да и мама посоветовала тебе все поведать. Так что вот.

У меня все замечательно, но тебя не хватает. Жизнь в Лорсоне ужасно скучная, потому как ты своими постыдными проступками не отвлекаешь внимания от моих собственных шалостей. Отчаянно пытаясь доказать папа, что я – богобоязненная дочь, какой он и растил меня, я пошла служкой в церковь. Если тебе интересно, отец Луи все так же несносен: дочь олдермена весной собирается замуж, и по его прихоти мы с ней каждый день, вплоть до благословенной даты, должны репетировать. Всерьез подумываю отравить его вино для причастия. Не посоветуешь ли каких-нибудь трав?

В другие дни мне не дает покоя со своими амурными притязаниями сын каменщика Филипп. Его упорство достойно похвалы, но я решила никогда не выходить замуж. Подумываю стать авантюристкой, отправиться в странствие по далеким землям в поисках славы, богатства и трофеев поинтереснее сына ремесленника. Как-нибудь загляну в ваш монастыришко и надеру тебе уши за то, что тебе не хватило банальных приличий ответить на письмо любимой сестренки.

Мама тоже очень, очень скучает по тебе. Она надеется, что ты хорошо кушаешь и не делаешь глупостей. Я спросила, не передать ли чего, но она прямо сейчас рыдает, поэтому думай что хочешь.

Надеюсь, тебе нравится мотаться по проселкам в погоне за страшилищами. Ты уж будь добр и доставь мне радость, не дай себя убить. Известий о твоем конце я не вынесу.

И, Бога ради, напиши уже матери.

С любовью,

твоя сестра Селин

– Чертовка ты моя, – прошептал я.

Глаза защипало, и я прижал письмо к груди. Мне все-таки не хватало ее и моей семьи, оставшейся в Лорсоне. Я вообразил, как Селин пишет мне, сидя за столом, а мама кухарит у плиты, и на мгновение тоска показалась такой острой, что об нее можно было порезаться. Новость же о помолвке моей старинной любви камнем легла в животе. Ильза, конечно, должна ненавидеть меня – к тому же угодникам-среброносцам запрещено иметь жен, – но все-таки я испытал легкую грусть, ведь мой старый мир и без меня поживает неплохо.

– Светлой зари, добрый инициат, – произнес голос.