– Чудо, что ты голыми руками уложил их всех, mon ami, – сказал он.

– Хвала Господу, – пробормотал я.

Каспар осенил себя колесным знамением, а я опустился на задницу. Ни холода, ни кровоточащих ран, ни боли в сломанных костях я не чувствовал. Только вспоминал снова и снова слова Вивьен ля Кур, которые она сказала перед смертью: «Похоже, твои святые братцы любят тебя не так уж и сильно».

Да, нежить врала напропалую, ни единому слову нечестивой твари верить было нельзя, но я не мог не задаться вопросом: как она, сука, вырвалась из цеха?

Я вспомнил, человека, покидавшего кузню.

В черном плаще.

Он крался, точно вор.

Аарон, мать его, де Косте.

И я снова пробормотал, уже потише:

– Убить меня… хотели…

– В лазарете Сан-Мишона пахло травами, ладаном и, самое главное, старой кровью.

Располагался он на нижнем ярусе женской обители, тогда как на верхнем были кельи. Огромный притвор утопал в насыщенном красном свете, проходящем сквозь высокие стрельчатые окна, а под потолком сияли химические шарики. На стенах висели гобелены с образами Девы-Матери, младенца-Спасителя и ангелов небесного воинства. Зато келью мне отвели куда скромнее: беленые стены, мягкая койка, чистые простыни. Над ложем в стене я увидел прекрасное витражное окно с ликом Элоизы, ангела воздаяния: спрятав лицо в ладони, она лила кровавые слезы.

Главной в лазарете была сестра по имени Эсме. Ее-то заботам и поручил меня Каспар. Это была крупная женщина с руками, похожими свиные рульки. Казалось, что тут ей не место, как и обычной монахине – в борделе.

Габриэль неопределенно махнул рукой.

– Я, само собой, говорю не о специальности.

– Снова шутки про проституток, – вздохнул Жан-Франсуа. – Как утомительно.

– Иди в жопу, – весело предложил ему Габриэль, приподняв бокал моне.

– Мне кажется, ты уже изрядно выпил, Угодник.

– А мне кажется, не тебе, мразота вампирская, поучать мужика, как пить. – Габриэль откинулся на спинку кресла и сделал еще один большой глоток.

С драки на конюшне прошло несколько часов, и мои кости уже начали заживать, а вот ранам от клыков нежити требовалось время, чтобы зарубцеваться. Хоть я и был бледнокровкой. Поэтому обо мне заботились сестры.

– А ты держишь удар, Львенок. Отдаю тебе должное.

Я поднял взгляд и увидел в дверях кельи Серорука. Наставник смотрел на меня колючим взглядом.

– Не знай я тебя, сказал бы, что в тебе кровь Воссов, – сказал он.

Я не сразу сообразил, что так наставник шутит. Это была его первая острота, но настроение у меня так и не поднялось.

– Как горло? – спросил он.

– Жить буду, – пробормотал я. Челюсть все еще болела.

– Трое на одного. – Он кивнул, барабаня пальцами по эфесу меча. – Впечатляет, малец.

– Таким меня сделал наставник.

– Хвала Господу. Не то копать бы нам сегодня две могилы.

Я удивленно моргнул. Потом, склонив голову набок, расслышал наконец, что у сестер месса и они кого-то оплакивают.

– Ля Кур… она убила кого-то, когда бежала?

Серорук кивнул.

– Сестру женского ордена. Юный Кавэ обнаружил ее тело, когда собирал лошадей. Ее выпили досуха и сбросили со стен монастыря.

От страха у меня похолодело в животе.

Хлои и Астрид этой ночью в обители не было…

– Что это за сестра, наставник?

– Ифе. – Серорук осенил себя колесным знамением. – Бедная девица.

Я исполнился постыдного облегчения и тихой скорби из-за смерти Ифе. Она была верной дочерью Бога и доброй ко мне. Ночью я застал ее на священной земле, но, видимо, ля Кур подстерегла ее у выхода из собора, а после отправилась по мою душу на конюшню. Вот если бы я тогда поговорил с Ифе, как-нибудь утешил ее, то, может, спас бы ей жизнь.

Но почему она вообще пошла в собор? Да еще плакала?

Я прищурился, глядя на Серорука.

Слишком уж много тайн.

– Как ля Кур сумела бежать, наставник?

Серорук вздохнул.

– Цех ее высушил, серебро опалило. Иссохшие запястья выскользнули из оков. Талон убит горем, бедолага. Ифе много лет служила при нем помощницей. Она была ему как дочь, которой у него не было и не будет. Он клянется Вседержителем и семерыми мучениками, что больше этого не повторится.

– Такое случалось прежде?

– Лично я не припомню.

Я никак не выдал своих чувств, но внутри у меня все переворачивалось. Наверняка я не знал, но готов был поставить яйца на то, что это Аарон де Косте выпустил сучку – лишь бы она меня убила. Дьявол, он знал, где я буду утром, а подлость проявил, еще применив на мне свой дар крови. В Перчатке он и вовсе клялся убить меня. В итоге его руки остались бы девственно чистыми, и он вернул бы себе место старшего.

Но так ли черна душа Аарона? Правда ли он покушался на убийство из уязвленного самолюбия?

И чужими руками случайно убил невинную сестру?