– Я не спорить сюда спустилась, инициат де Леон. В отсутствие аббата Халида и серафима Талона я – главная люминария обители. Однажды ты сам сказал, что серебряные угодники не сумели бы служить своей цели без сестер. Согласна с тобой, полностью. А если твои опасения оправдаются, то тебе, во имя благой Девы-Матери, пригодится любая помощь.

– При всем уважении, настоятельница, – тихо обратился к ней Аарон, – но какая от вас помощь?

Шарлотта бросила на него неодобрительный взгляд и вскинула ружье.

– Аббат Халид потратил уйму времени, обучая нас самообороне при помощи этих отвратных штуковин, и мне кажется, Бог требует от нас защитить империю. С Его милостью и благословением мучеников, именно этим мы и займемся.

Я оглядел стоящих под снегопадом сестер и новиций. Я заметил страх, разумеется: дрожащие колени, широко распахнутые глаза и поджатые губы, – но еще я увидел, как стискивают они зубы и сжимают кулаки. Увидел убежденность в том, что Господь Бог не оставит их. Увидел веру.

– Ваше участие в нашем отряде – благословение, сестры, – сказал я.

Шарлотта обратилась к подопечным:

– Те из вас, кто умеет держаться в седле, езжайте верхом. Остальные – по повозкам. Живее, живее.

Сестры и новиции повиновались: большинство устроилось в повозках, но нашлись и те, кто при учтивой помощи братьев оседлал сосья. Я поравнялся с Астрид и помог ей взобраться на спину отважной кобыле по кличе Река. Потом, понизив голос, чтобы никто не услышал, и выразительно поглядев на нее, спросил:

– Что, во имя Вседержителя, ты творишь?

– Прекрасная погодка для верховой прогулки за город.

– Это не шутки. Разве не ты говорила, что войну следует оставить воинам?

Астрид оглядела девушек и парней, этот жалкий отрядик, что ехал прямиком в распахнутые челюсти преисподней.

– Это трудно, когда война сама пришла на порог.

– А что стало с той стервой с черным сердцем, которая только и думала, как бы сбежать отсюда?

– О Габи, – грустно улыбнулась Астрид. – Если все завершится так, как, скорее всего, и должно завершиться, то я сбегу.

От страха за нее у меня защемило в груди. Астрид посмотрела мне в глаза, и по ее лицу я прочел, что она думает о той ночи в библиотеке; в ее глазах мелькнул проблеск желания, отчего кровь у меня в жилах запела. Но при Шарлотте, при братьях и сестрах я не посмел ничем выдать нас. И, Бог свидетель, времени спорить не было.

Вздохнув, я решил смириться с отчаянным положением дел. Помог Астрид и сам оседлал Справедливого. Батист, зашнуровав воротник, взглянул на меня.

– Молюсь всем семерым мученикам, чтобы ты оказался неправ, Львенок.

– А уж я как молюсь, – ответил я, натягивая перчатки. – Но, как говорил Серорук, мудрый в бою молится Богу, но и мечом работать не забывает.

– Помнится, он и про героев еще что-то сказал, – пробурчал Аарон.

Я оглядел наш отряд – крохотный язычок пламени в море ночи. От страха у меня внутри все леденело. Я знал, что мы почти наверняка едем на верную гибель, и если мы дадим страху овладеть нами, то не сдвинемся с места. Надо было произнести речь, и вот я стиснул в руках поводья, стараясь скрыть дрожь, привстал на стременах и громко заговорил:

– Я не знаю, что ожидает нас в конце пути, но знаю наверняка: мы посмотрим в лицо ужасу. Однако смелость – это воля делать то, на что не решаются остальные, и в руках небесного воинства мы неуязвимы. Я заглянул в глаза нежити и не дрогнул, схватился с принцессой вечности и выжил, и теперь говорю от сердца: я рад, что буду сражаться с вами плечом к плечу.

– Véris, Львенок, – улыбнулся Батист. – Véris.

– Ага, славная речь. – Логан огладил усы и подмигнул мне. – Для северного красавчика и скотоложца, любителя овечек.

– Merci, добрый привратник.

И мы выступили в путь – войско меньше полсотни человек против армии в десять тысяч. Но ехали мы так, будто впереди нас ждали объятия рая. Двигались на запад, а настоятельница Шарлотта и сестры пели гимны; стояла лютая стужа, густо сыпал снег. По пути мы останавливались только для трапезы и ночлега, а к ночи некоторые замерзали так, что едва могли двигаться. Лагерь мы разбивали у обочин, и в мрачной тени Годсенда я воображал себе, как по ту сторону хребта собираются голодные страшилища. Каждая минута отдыха означала упущенное время.

Так проходили дни.

Мы ехали неровными предгорьями, и вскоре впереди показались и стали подниматься Близнецы. Я молился, чтобы ангелы Санаил и Гавриил присматривали за нами во сне. Ветер сек, будто саблей, а разряженным воздухом было больно дышать. У передней повозки сломалась ось, и путь мы продолжали только с одной. Ночью две сосья замерзли насмерть, а четыре сестры и один брат не выдержали холода и повернули назад. Я надеялся, что Астрид тоже сломается, и взглядом молил ее вернуться всякий раз, как смотрел на нее, но она продолжала ехать дальше, ссутулившись и дрожа, твердая, будто сталь. Мы все поднимались к перевалу между Кровью и Огнем, забираясь выше, где было еще холодней и тоскливей.