– Вот видишь, Угодник, даже тот, кто поклоняется ложным богам, верит, что мы можем покончить с тьмой. Эти пророчества вырезаны в костях нашего мира. Это слова силы, слова истины. Когда солнце вновь воссияет на небосклоне, страданиям придет конец.

– И ключ к этому – Диор, – сказала Хлоя, крепко сжимая руку мальчишки.

Я опустил взгляд на оскверненного оленя. Мечты о жареном мясе давно прошли, уступив место слабому ужасу, что составил компанию жажде в моих жилах. Возможно, из-за Скверны порченые сюда и не забредали: нет людей, нет и поживы. Как бы там ни было, боль распространялась по телу подобно жгучему яду, и когда я посмотрел на Хлою, мой взгляд сам собой скользнул к трепещущей на шее жилке. А когда ко мне сзади приблизился Беллами, я невольно уловил за его неровным дыханием песню сердца.

Зубы заострились. В горло будто набился пепел.

– Валим нахер из этого леса.

Мы шли дальше, не осмеливаясь пополнять припасы. Зажигали костер – проклятущий маяк – но, напуганные, спали по ночам всего несколько часов. В темноте звучал шепот, тихие шаги. Феба далеко не отходила, а мне не хватало духу признаться, что за пределами круга света я вижу крадущиеся силуэты. Они преследовали нас, следили, но не приближались. Мы тут были чужие, непрошеные гости, однако, видимо, Лес Скорби позволил нам пройти. Я разделил санктус на порции, лишь бы удержаться от падения в бездну, и смурнел с каждым днем.

– У этих пауков человеческие руки.

– Бушетт, сука, заткнись.

– А это дерево… у него лицо как… у моей матушки.

– Бушетт. Сука. Заткнись.

– Мне кажется, или вместо перьев у той пташки… языки?

– БУШЕТТ, СУКА, ЗАТКНИСЬ!

Сидевший в седле Шлюхи и сгибающийся под ветром, Рафа вздохнул.

– Книга Клятв гласит, что больше всего нам придают форму не руки Божии, но друзья, нас окружающие. Однако в данном случае, Беллами, я вынужден согласиться с нашим добрым шевалье. Прошу тебя, ради любви Господа, заткнись.

Лес кругом становился гуще, диковинок прибавлялось, и к концу второй недели терпение наше основательно истощилось. Припасы почти закончились, и у меня совсем не оставалось санктуса – лишь жалкие хлопья на донышке фиала. Но вот наконец мы вышли из лесу в засыпанную снегом тундру: перед нами раскинулись бескрайние серые просторы. Феба бросилась скакать по сугробам, словно переполняемый весельем щенок. Рафа стиснул в руке колесо на шее и воздел очи к небу. Диор вздохнул.

– Если я больше ни разу не увижу дерево, то умру счастливым.

На юге смутно поблескивала река Дилэнн – тонкая полоска серебра в серый полдень, – а далеко впереди виднелось то, из-за мы все вздохнули с облегчением: ряды холмов, на которых некогда колосился ячмень, а нынче росла лишь картошка. Извилистая дорога вела к высокой горе, и на вершине, словно леди-лэрда всех окрестных владений, восседала наша цель.

Высокие стены из доброго камня. Крепкие ворота и цивилизация. Еда. Очаг. Выпивка. И прибежище.

– Ну наконец. – Рафа с улыбкой осенил себя колесным знамением. – Сан-Гийом.

При необходимости этот монастырь мог послужить и крепостью.

Постройка венчала крутой подъем, и подступов к ней не было – разве что к воротам вела узкая извилистая дорожка. С обеих сторон от монастыря утес обрывался резкими склонами; в этом месте река Дилэнн отделялась от Вольты и несла свои воды к морю. Стены обители были сложены из бледного известняка, а зубцы покрывала корка серого снега. Вниз на холм смотрели темными глазами бойницы. Обитель окружало море хибарок и палаток: похоже, простой люд искал укрытия в ее тени. Сан-Гийом властно возвышался памятником Господнему величию в этой глуши.

Но стоило ветру донести запашок, и я понял…

– Что-то не так, – пробормотал Рафа.

Мы ускорили шаг, и когда запах остывшей крови усилился, у меня сильнее скрутило в животе, глаза полезли из орбит. Вблизи я разглядел, что хибарки и палатки пусты, а на стенах монастыря темнеют силуэты: к бойницам на железной цепи подвесили колеса от повозок, и на этих самых колесах висели, распятые и головами вниз – чтобы души сверзились в ад, – человек десять в тех же светлых одеждах, что и Рафа.

Вместе с вонью смерти ветер доносил и грай черных жирных ворон. Священник глубоко вздохнул, а его глаза наполнились слезами.

– Что это за дьявольщина?

– Габи… – шепнула Хлоя, обнажая сребросталь.

Я вынул Пьющую Пепел и крепко сжал рукоять.

«Во взрослом человеке семь кварт крови, т-ты знал это?»

– Еще бы, – пробормотал я.

«Хотя это зависит, к-какими квартами мерить: элидэнскими или н-нордлундскими. Считается, что…»

– Пью, – прорычал я, – смотрим в оба.

«У меня глаз нет».

Сирша сняла со спины Доброту, а Феба шла рядом с ней рыжей тенью. Когда мы приблизились к воротам, шерсть на загривке у львицы встала дыбом. Створки были широкие, окованные железом, с тиснением в виде колеса, но распахнулись они от легкого толчка. Мы с рубакой обменялись мрачными взглядами.