Я говорю как идиотка, но они не замечают, или им все равно, и просто продолжают смотреть на меня, как будто я чертовски очаровательна.

— Существа, они исходят от тебя, не так ли?

Они кивают и поднимают ладонь вверх, как будто собираются призвать их, и хотя я бы не хотела ничего больше, чем снова проверить моего малыша Августа, я знаю, что у Норта случится аневризм из-за этого, поэтому я протягиваю руку и накрываю их ладонь своей.

Узы замирают и делают вдох, прежде чем поднести мою руку к своему носу и еще раз вдохнуть запах моей только что вымытой кожи. Интересно, воспринимают ли они мыло и шампунь как свой запах так же, как Норт, или они вот-вот закатят истерику уз из-за того, что я пахну чужеродно.

Поэтому я продолжаю говорить, надеясь отвлечь их. — Они собираются причинить мне боль? Норт боится, что причинят. Он боится потерять контроль над ними рядом со мной, и мне нужно знать, возможно ли это на самом деле. Если нет, то я хочу оставить Августа… ах, щенка. Того, что похож на добермана. Ты ведь знаешь, какого именно? Конечно, знаешь.

Они вдыхают еще один глоток моего запаха, и я начинаю думать, что, возможно, они под кайфом или что-то в этом роде, потому что они не очень хотят меня отпускать, но потом они говорят.

Их голос немного пугает.

Они звучат потусторонне. По-другому это не описать. Они звучат так, как будто я разговариваю с чем-то, чему здесь не место. Ни в этой комнате со мной, ни на этой планете, ни в этой временной шкале, ничего из этого. Им вообще здесь не место, и все же тяга в моей груди, которая болит по ним, говорит, что они должны быть со мной. Неважно, где это будет.

— Моя. Ты моя. Никто больше не причинит тебе вреда. Ни я, ни другие, никто. Тени не могут причинить тебе вреда, они принадлежат тебе, как и я. Мы все принадлежим.

Мое сердце начинает бешено колотиться в груди.

Я смотрю в эти прекрасные пустоты, такие же темные и прекрасные, как беззвездное небо, и бормочу: — Он слышит меня? Слушает ли он нас? Иногда я могу слышать. Но не всегда.

Узы Норта наклоняют голову, словно раздумывая. — Какие секреты ты хочешь иметь только между нами?

Я улыбаюсь, потому что узы разговаривают так же, как и мои, и это облегчает разговор с ними. — Никаких. Я просто думаю, что он обидится на меня за то, что я спросила, почему он так беспокоится о том, что ты рядом со мной. Если ты так готов защищать меня, то… Почему он боится?

Узы наклоняются, пока их нос мягко не ударяется о мой, как будто они боятся даже сейчас причинить мне боль. — Ложь. Он верит в ложь, потому что правда слишком болезненна. Даже сейчас, когда она начала распутываться вокруг него, он не может отпустить ее.

Ложь?

Видят ли они мое замешательство или просто предпочитают продолжать, я не знаю, но слова продолжают выходить из них, тем не менее. — Связные не могут причинить друг другу боль. Они не могут убить друг друга, ни намеренно, ни случайно. Но если он поверит в правду, тогда все, за что он держался все это время, потеряет смысл.

Мои брови сходятся в кучу, но затем узы снова наклоняются вперед, соединяя наши губы, и я впервые целую Норта. Только это не он целует меня. Его узы толкают меня назад на столешницу, и его язык проникает в мой рот, завладевая мной и клеймя мою душу своей меткой.

Я немного паникую, только из-за того, что подумает об этом Норт, но они отстраняются от меня, не настаивая на большем.

Их ладонь берет мой подбородок, и они говорят мне в последний раз. — Больше никаких побегов.

* * *

В тот момент, когда узы ускользают от Норта, он хватает меня, отчаянно тянет вверх и в свои объятия, и тащит в свою спальню, как будто он может оставить свои узы и все сказанное между нами позади. На секунду мне кажется, что он собирается вышвырнуть меня из комнаты за то, что я разговаривала с его узами и случайно раскрыла семейный секрет.

Я до сих пор не могу понять, о чем идет речь.

Но когда он расстилает меня на своей кровати, его тело тут же накрывает мое, и на этот раз, когда его губы касаются моих, я знаю, что там только он, а не его узы.

Они целуются по-разному.

Странно ли это замечать? Возможно. Если узы были темной одержимостью, то Норт — это всепоглощающая сила. Он хочет меня, в этом нет сомнений, но он хочет всего. Я едва могу удержаться от того, чтобы не увлечься им, не потерять себя, когда мы еще даже не начали.

— Что они тебе сказали? Что они сделали?

Я смотрю на него, моргая, а затем медленная улыбка растягивается на моих щеках. — Они преданы мне. Они не причинят мне вреда. Норт? Я верю в это. Я знаю, что никто из вас не причинит мне вреда.

Он смотрит на меня, его глаза прикованы к моим, и внутри него есть потребность, которую я вижу так ясно, потребность в том, чтобы я доверяла ему и верила в то, на что он способен.

Я уже знаю это.