Единственный момент, который я запомнил – осознание, что передо мной стоит девушка, которая может положить этому конец.

Дарси Ван Дер Майерс.

– В детском доме я постоянно слышал эту мелодию, – продолжил Малакай, выдернув меня из мыслей. – Ее играла одна девочка. Такая красивая, что при взгляде на нее было больно дышать. Мы дружили, но ее забрали в приемную семью.

Он тяжело выдохнул и опустил взгляд в пол.

– Я всегда играл эту мелодию, Би. Всегда. Но теперь у меня не получается даже вспомнить ее.

Я знал, насколько близка Малакаю музыка. Так же, как мне – живопись. Только за последние годы я ни разу не притронулся к краске, поскольку весь холст усеяли бы чернильные пятна.

Я помнил чувство, охватившее меня, когда рисовал кровью на теле Дарси.

Восхищение. Предвкушение. Желание раскрасить каждый обнаженный дюйм.

Может, маленькая Пандора и есть мое вдохновение?

Пошарив в кармане потертых джинсов, я достал горсть шоколадных конфет и протянул Малакаю. Он резко остановился посреди коридора. Его брови нахмурились, после чего растерянный взгляд нашел мой.

– Но ты ненавидишь их.

Я закатил глаза.

– Ношу с собой на случай, если ты начнешь реветь, как девчонка. Ешь.

Я застыл в ожидании ответа, и с моих плеч словно спал давящий груз, когда он широко усмехнулся, сверкнув голубыми глазами. Так же нахально и дерзко, как раньше. Будто не было того ада, который навсегда изменил его.

– Я говорил тебе идти нахуй? Так вот, Би: иди нахуй.

Из меня вырвался искренний смех.

Вдруг дверь в конце коридора распахнулась. Мы с Малом одновременно остановились, когда из кабинета вышел отец, как всегда одетый в отглаженный темно-серый костюм.

Холодные каре-голубые глаза устремились сначала на Малакая, но надолго на нем не задержались.

Они задержались на мне.

– Входи.

Входи, а не входите.

Потому что Малакая для него не существовало. Его забрали из детского дома по прихоти женщины, покоившейся сейчас под землей на глубине девяти футов, а ношу быть нелюбимым сыном нес на себе мальчик, которого никогда не замечали.

Но я делал всё, чтобы он был любимым братом.

Кабинет отца представлял собой совершенно обезличенное и пустое пространство. Здесь не было никакой мебели, кроме круглого стола и девяти кожаных кресел, шесть из которых уже занимали знакомые мужчины.

– Говори, – произнес Адриан и прикурил сигару, когда мы сели на свои места, а он устроился во главе стола.

Малакай скинул с плеча увесистую сумку и подтолкнул ее к отцу.

– Это новый вид Калашникова, который мы обсуждали на прошлой неделе. Пробный вариант готов, – начал я, откинувшись на спинку кресла. – В него встроен новый тип глушителя и баллистическая система, которая рассчитает параметры выстрела. Эта штука учитывает ветер, скорость и расстояние, так что можно ставить как минимум двойную цену.

– Лучше тройную, – поправил меня Малакай. – Так мы точно окупимся.

Ненадолго задумавшись, я кивнул.

– Соглашусь.

– Были ли заявки? – спокойно спросил отец.

– Поступала из Каза Делле Омбре,3^[1] – ответил Готье, перебирая бумаги своими пухлыми пальцами, которые мне хотелось сломать. – Пятьдесят единиц. Лучше переправлять их по воздуху, а то в прошлый раз нашу поставку чуть не накрыли.

Дерек подкинул в воздух зеленое яблоко.

– Верно, это не Таннери-Хиллс. Здесь мы под защитой наших заказчиков, но в Италии помимо Омбре есть другие синдикаты, с которыми мы не сотрудничаем.

– А пора бы перетянуть их на нашу сторону.

Готье был дядей Эзры, которому, конечно же, было абсолютно плевать на своего племянника, оставшегося сиротой. Этот пухлый мужчина с залысиной вызывал у меня желание ударить его головой об стену и увидеть, как она раскалывается надвое.

Голова или стена – неважно.

В ближайший круг отца входили люди, годами проверенные преданностью Синнерсу. Однако я никому не доверял. Последнее время внутри системы что-то происходило, но я не понимал, кто кого пытается обвести вокруг пальца.

Адриан медленно затянулся.

– Хорошо. Тестируйте и продавайте Омбре, но только в том случае, если всё работает исправно. Найдется ошибка – и вы знаете, что с нами сделают.

Отец перевел взгляд на меня.