— Я не ношу шелк, — сказала я, останавливаясь в дверях, бросая мимолетный взгляд на платье. — Но ты можешь взять его. — мои глаза остановились на ее черной униформе, в которой она, вероятно, спала. — Похоже, твой гардероб нуждается в некотором разнообразии.

Ее рычание последовало за мной в коридор.

— Я не ношу белое!

На сегодняшний день я тоже не носила.

Если бы я была девственницей, идущей на жертвоприношение, я бы сделала это, будучи одетой в черную одежду.

Пот и враждебность окутали столовую, как сахариновая тень, хотя она оставалась достаточно тихой, чтобы услышать падение булавки. Или просто скрип моей вилки.

Это был не обычный для меня ужин, и не из-за присутствия двух людей Алексея, чьи израненные тела и самолюбие были привязаны к стульям, а потому, что я предпочитал ужинать в восемь.

Полина влетела за моей тарелкой, одетая в ночную рубашку, с кружевным ночным чепчиком на голове. Любопытство, без сомнения, вытащило ее из постели, а не желание самой услужить мне; сплетни и стряпня были двумя из ее лучших талантов. Именно последнее заставило ее стать единственной женщиной, на которой я собирался жениться, даже если она была старше меня на несколько лет и, вероятно, весила больше, чем я. Бедность в подростковом возрасте и четыре года тюремной еды научили меня наслаждаться едой больше, чем большинство.

Когда Полина продолжала стоять и смотреть на моих гостей, я сказал ей по-русски:

— Это все.

Она практически выпрыгнула из своего любопытного оцепенения и пробормотала:

— Конечно.

Прежде чем выбежать из комнаты так быстро, что ее шапочка слетела. Ее рука потянулась назад в дверной проем, рука шарила вокруг, пока не схватила шапочку, а затем она исчезла.

Александр, племянник Алексея, усмехнулся, но ничего не сказал. Вероятно, потому, что его предупредили, что если он скажет хоть слово, я отрежу ему язык. Нет ничего более тошнотворного, чем выслушивать за едой преданные чувства к Алексею.

Альберт сидел в конце длинного стола с холодными глазами, скрестив руки на груди. Виктор сидел рядом с ним, и оба пригвоздили моих гостей пугающими взглядами. От избытка соперничества и тестостерона я начал испытывать жажду. И скукоту.

Откинувшись на спинку стула, я поправил кончик сигары и задумался, соизволит ли Мила появиться в ближайшее время или мне придется притащить ее задницу сюда. Терпение добродетель. Это единственная причина, по которой она получила четыре дня, чтобы играть изолированную пленницу в гостевой комнате. Конечно, обстоятельства и конечная цель были не столь добродетельны. Одиночество это бесшумный способ довести до слез даже самых сильных людей.

Я закурил сигару и подумал, не изменило ли уединение характер Милы, не притупило ли ее ненависть и не превратило ли ее в добрую, послушную зверушку. Эта мысль отозвалась болью в члене, и очень нетерпеливая потребность узнать, как она будет себя вести, расширилась. Обе эти реакции показались мне неприятными, поэтому, вместо того чтобы поддаться желанию пойти и забрать ее, я решил подождать еще несколько минут.

Я сделал знак слуге, стоявшей у двери, чтобы она налила мне выпить. Как всегда, девушка двигалась тихо, как церковная мышь. Она даже взвизгнула, когда я схватил ее за дрожащее запястье, прежде чем она наполнила мой стакан. Это был звук боли, и я знал, что не причинил ей вреда.

— Izvinite pozhaluysta,^[61], — выпалила она.

Моя хватка на ее запястье приподняла край рукава ее белого платья на сантиметр, открывая фиолетовый синяк и источник ее боли. Я отпустил ее.

Девушка — чье имя я должен был бы знать, но не знал — приложила руку ко лбу и покачнулась, явно испытывая головокружение. Я знал, что виновником был ее отец — он был моим надежным охранником. Обычно я не вмешивался в семейные драмы своих мужчин, но молча приказал Виктору поговорить с ним. Хороших слуг было трудно найти, и мне не нравилось, когда над моими издевались, так что они даже не могли нормально выполнять свою работу.

— Иди, — сказал я девушке. — Сегодня ты больше не нужна.

Она вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Глаза Александра вспыхнули от отвращения, вероятно, поверив, что я регулярно избиваю своих слуг. Я лишь приподнял бровь, забавляясь такой демонстрацией храбрости. Его друг обливался потом и был в нескольких шагах от того, чтобы умолять о пощаде.

Наконец в дверях появилась Мила.

Я вытащил сигару изо рта, прищурившись, скользнул взглядом по ее телу и дурацкой футболке, которую дала ей Джианна, которая едва прикрывала ее задницу. Ухмыляющееся лицо Элвиса было единственным веселым лицом в комнате.