Я был уверен, что она все равно не примет меня, и я никогда ни о чем не просил в своей жизни — даже когда был ребенком, живущим на улице. Я просто брал то, что хотел. К сожалению, у Милы не было ни горсти рублей, ни буханки хлеба. Она просто должна была обладать чувствами и какой-то магической властью надо мной, которая не позволила бы мне причинить ей боль — очевидно, даже эмоциональную.

Я никогда не буду умолять.

Но это первое, чего я хотел.

Я заснул с мыслью, что увижу Милу на улице. Я просто возьму ее на руки и отнесу в дом, в свою Русскую крепость, где накормлю ее хлопьями, чтобы она никогда не смогла уйти.

Меня разбудило легкое движение на матрасе. И снова я понял, кто это. Давление в моей груди ослабло, когда Мила скользнула в постель рядом, положила руку мне на грудь и голову на плечо.

Совершенная маленькая мученица лежит в объятиях своего палача. У меня имелась работа, и она была шахматной фигурой, необходимой для победы. Проблема состояла в том… что я не думал, что смогу когда-нибудь отпустить ее.

Я горела в адском пламени. Это единственное, что объясняло жар, поглощающий изнутри. Хотя ад не должен был быть таким привлекательным… или пахнуть, как русский лес, и подходить так же хорошо, как Armani.

Однако он содержал слабый запах крови.

Я зажмурилась от солнца, льющегося в окно. Яркий утренний свет был затенен только телом Ронана, которое, конечно же, было воплощением самого адского огня.

Мое лицо было прижато к его груди, и я была почти уверена, что засохшая кровь священника потерлась о мою щеку. Это должно было стать последней каплей в этом запутанном тет-а-тете, но почему-то я знала, что покойный был действительно дерьмовым священником.

Одна из моих ног переплелась с ногой Ронана, когда я медленно согнулась под его тяжелым бедром, мертвым весом его руки вокруг меня и всем теплом. Это блаженство.

Мне всегда не нравился мой рост, хотя это было до того, как я поняла, что если бы я была немного ниже, то никогда не смогла бы почувствовать столько сантиметров этого человека одновременно. Близость гудела в моей крови, заполняя глубокую дыру в сердце.

— Ты сейчас очень навязчивая, kotyonok.

Слова были грубыми, усталыми и очень сексуальными.

— Это ты держишь меня крепче, чем любимое животное, — ответила я.

— У меня нет любимчиков. — ленивый намек на юмор коснулся его слов. — Все важны для меня.

Мой смех превратился в хохот, когда маленькая девочка прыгнула на меня сверху, выталкивая воздух из э легких.

— Dyadya! Dyadya!^[117]

Маленькая девочка подпрыгивала на мне, как на батуте, пока Ронан не притянул ее к своей груди — своей измазанной кровью груди. Возможно, мужчина был в брюках, а я в футболке, но эта сцена была далека от 18+. Она либо не заметила его раненой руки и крови, либо просто не придала этому значения.

— Moya neposlushnaya plemyannitsa.^[118] — усмехнулся Ронан, щекоча девочке бока.

Она хихикнула, ее темные косички подпрыгнули. Вместо платья на ней была футболка группы — на этот раз Death — и длинные носки, покрытые котятами.

Я прислонилась к спинке кровати и смотрела на них с благоговейным трепетом. Это другая сторона Ронана, которую я не видела, и должна сказать, что эта серая часть его была… той, которую я бесспорно любила. Я поняла это вчера. Когда его руки были в моих волосах, его плотский вкус во рту, его глаза на моих. Я почти сказала это… почти позволила этим трем словам вырваться, но страх отказа заблокировал их.

Я любила его.

Я не могла любить его.

Поэтому я заставила это чувство остаться внутри, где оно должно было быть, а не на открытом месте.

— Перестань! — взвизгнула девочка сквозь мучительный смех.

Ронан пощекотал ей ступни. Понюхал их и сделал вид, что они плохо пахнут, сморщив нос. Она едва могла дышать от смеха.

Я никогда особо не задумывалась о детях, но вид дяди и племянницы наполнил грудь тёплым желанием. Хотя чувство исчезло, когда я вспомнила, что этот счастливый момент когда-нибудь станет просто воспоминанием, и любые дети, которые у меня будут, никогда не будут от Ронана.

Когда пытка щекоткой прекратилась, девочка перевела дыхание и повернулась ко мне. И снова ее темные глаза наполнились осуждением. И, возможно, немного ревностью.

— Dyadya^[119], если она не Сатана, то кто?

Ронан бросил на меня взгляд с намеком на веселье в глазах.

— Она моя горничная.

Я с улыбкой покачала головой.

Девочка нахмурилась.

— Почему она в постели?

— Она пытается застелить постель, но я отказываюсь вылезать, а она слишком слаба, чтобы сдвинуть меня с места.