Напряженные мышцы моих плеч расслабляются, когда она продолжает наше противостояние, и я, в конце концов, уступаю. Я забираю у брата ее тяжелую сумку и веду в свою все еще темную спальню, не включая верхний свет. Подойдя к прикроватному столику, я включаю тусклую лампу, чтобы, когда я раздвину занавески на кровати с балдахином, резкий свет не ослепил Скарлетт. Как только я заканчиваю отодвигать черную ткань, моя грудь сжимается при виде моей спящей маленькой музы.

«С ней все будет в порядке», — говорю я себе, надеясь, что я прав. Я ставлю медицинскую сумку рядом с кроватью и зависаю рядом с доктором Поршей. Она делает паузу, прежде чем начать осмотр.

— Немного свободного пространства, мистер Бордо?

Мое лицо искажается, но я выполняю ее просьбу и отступаю, чтобы присоединиться к брату. Доктор Порша похлопывает Скарлетт по плечу, и она вздрагивает, но успокаивающее присутствие доктора расслабляет ее. Когда ее встревоженный взгляд ищет меня, мои губы растягиваются в улыбке, более уверенной, чем я сам.

— Все в порядке. Доктор Порша работает с моей семьей. Она здесь, чтобы проведать тебя.

Скарлетт медленно кивает, и кровать шуршит, когда она садится, чтобы обратиться к врачу. Ее сладкий голос доносится до меня, и я цепляюсь за его мягкость, в то время как Бен, не теряя времени, обрушивается на меня со своим сердитым шепотом.

— Какого хрена ты делаешь, Сол? — обычное раздражение Бена граничит с гневом, который я редко слышу. — Сначала ты роняешь люстру на Монти...

— О, в итоге он уволился? — спрашиваю я, заставляя Бена нахмурить брови.

— Черт возьми, да. Но это к делу не относится. Он думал, что Призрак хочет его убить.

Я отмахиваюсь от его беспокойства.

— Ты не хуже меня знаешь, что наш прадедушка приспособил систему шкивов люстры, чтобы она не разбилась.

— Да, мы это знаем. Но Монти не знал. Теперь мне приходится в последнюю минуту искать другого режиссера и надеяться, что последний не подаст на нас в суд за эмоциональный срыв.

— У нас на него достаточно компромата чтобы убедить его отказаться от судебного разбирательства. — Я пожимаю плечами. — И, очевидно, просто продвинуть твою жену.

— Мэгги? — он делает паузу в своей тираде. — Ты же не думаешь, что правление заявило бы о кумовстве?

— Нет, если они видели ее в действии, — усмехаюсь я. — Если нет, то они так или иначе не уделяют должного внимания уходу. Она более чем квалифицирована. Повысь ее.

— Неплохая идея. Конечно, она может сама сказать «нет», потому что никогда не хочет чувствовать, что ей оказывают услугу... — Я практически слышу, как у моего брата в голове крутятся шестеренки, вплоть до того момента, когда он понимает, что я сорвал разговор. — Возвращаясь к другому вопросу. Что насчет Скарлетт? Расскажи мне, что здесь происходит. Почему у тебя в постели лежит возлюбленная детства Рэнда Шателайна?

— Они не были возлюбленными детства, — настаиваю я, едва сдерживая угрожающее рычание в груди из-за того, как Бен описывает мою музу. — Ей нужна была моя помощь. Что я должен был делать?

— О,… Я не знаю, может, вообще не стоит ее преследовать? Черт, может, именно твои записи свели ее с ума...

— Хватит, — приказываю я сквозь стиснутые зубы, не давая ему произнести вслух то, о чем я беспокоился с того момента, как увидел ее капающие слезы на новые ноты.

Единственное, что держит меня в руках, — это осознание того, что я отправляю ей письма почти год, и это первый раз, когда она так страдает. Я бы даже сказал, что письма помогли ей, по крайней мере, в начале.

После смерти отца она превратилась в развалину. Я наблюдал за ней во время ее депрессивных и маниакальных эпизодов, не зная, что делать, пока ее не положили в больницу и наконец не поставили диагноз. Когда она вернулась, однажды я понял, что она могла слышать меня, когда я упражнялся здесь на фортепиано. До меня донесся ее ангельский голос, и вскоре я уже подпевал.

Этот дуэт натолкнул на мысль. Наблюдать за ней из-за зеркала и слушать через воздуховоды было недостаточно. Я должен был сблизиться с ней, узнать о ней все.

Письма всегда были моим методом общения с теми, кто не входил в мою семью, но на этот раз я не хотел быть Призраком Французского квартала. Я отправил их без подписи, отчаянно надеясь, что она смирится с мыслью о тайном поклоннике. Когда она снова связалась со мной, и я услышал, как она поет про себя о своем демоне музыки, это название прижилось.

— Ей нравятся мои заметки, — настаиваю я. — Случилось что-то еще. С чего-то началось все это беспокойство, с которым она боролась. Я просто должен выяснить, что именно.

— Тебе не нужно ничего делать, кроме как оставить эту девушку в покое.