Я отрываю взгляд от его мощных бедер, но делаю это недостаточно быстро. Его ресницы взлетают вверх, и он застает меня на месте, поймав с поличным.

Пламя унижения вспыхивает у меня на шее, обжигая щеки, и я отворачиваюсь, чтобы он не увидел моего смущения. Но переживать оказалось незачем, потому что, когда я наконец поворачиваюсь обратно, его, к счастью, уже нет.

Я выдыхаю с облегчением. Я не могу позволить ему увидеть даже крошечную тень моих настоящих чувств, эту слабость, которая захлестывает меня в ту же секунду, как он входит в комнату. Не должно иметь значения, что рядом со мной сейчас не Саверо, а Кристиано. И я абсолютно, без всяких оговорок, не должна предпочитать, чтобы было именно так.

Трилби

Я никогда не была из тех, кто плохо отзывается о мертвых, но я бы хотела, чтобы Джованни Луиджи Мариони третий выбрал для смерти другой день.

Я даже не встречала этого человека, но его репутация одного из любимых капо Джанни Ди Санто шла впереди него, и, как и в большинстве вещей, рожденных насилием, мне трудно испытывать к нему жалость.

Согласно традиции семьи Мариони, похороны должны состояться ровно через десять дней с того момента, как покойный стал, ну... покойным, независимо от того, был ли последний вздох сделан в полдень или в полночь.

Ровно девять дней, двадцать три часа и десять минут назад Джио Мариони выстрелили между глаз в самом сердце Куинса за то, что он обезглавил близкого мексиканского знакомого Марчези. Именно поэтому сейчас я сижу в длинном черном автомобиле, играю роль запасного колеса для своего жениха и его телефона вместо того, чтобы представлять на колледжном показе свою финальную художественную работу.

Я смотрю в окно, наблюдая, как за стеклом проплывают серые здания. Час назад мы оставили уютные бульвары Лонг-Айленда и теперь въехали на более индустриальные улицы Вильямсбурга.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в другую сторону, на своего будущего мужа. Все его внимание приковано к звонку, который, как я понимаю, связан с «работой», потому что в разговоре то и дело мелькают слова вроде «партии» и «коробки». Не нужно быть гением, чтобы понять, что он говорит о контрабанде кокаина.

Я отключаюсь от голоса и сосредотачиваюсь на его лице. У меня было всего несколько мгновений, чтобы рассмотреть Саверо, поэтому я использую шанс сделать это как можно незаметнее.

Я изучаю его объективно, как произведение, которое нужно раскритиковать для проекта в колледже. Его челюсть вылеплена жесткими линиями, сочетающимися с неподвижной складкой нахмуренных бровей. Губы полные, хотя чаще они сжаты в тонкую линию, когда что-то идет не так, как ему нравится. Брови густые, как у его брата, но радужка глаз светлее, скорее бронзовая, чем бордовая, а скулы расположены ниже.

Мой взгляд скользит ниже, отмечая шею, более тонкую и сухую, чем у Кристиано, и плечи — узкие и резкие по сравнению с тяжелой, крепкой формой его брата. Мне доводилось видеть их рядом всего несколько раз, но я помню, что между ними было примерно три дюйма разницы в росте, причем Кристиано был заметно выше.

Я ловлю себя на мысли, что не знаю, испытаю ли когда-нибудь к Саверо то же притяжение, которое, похоже, ощущаю к его брату. И начинаю думать, а не в этом ли причина того, что я так остро чувствую к Кристиано... Потому что он не тот мужчина. Мужчина, которого я не могу иметь.

Я не видела его с того дня, как он сидел со мной, пока я писала картину. Это было больше недели назад. Саверо даже не знает, что я рисую.

Я снова смотрю в окно как раз в тот момент, когда мы въезжаем на гравийную стоянку у церкви Святого Августина. Я резко выпрямляюсь. Я не знала, что мы едем именно сюда. Из всех католических церквей Бруклина, почему эта?

У меня сжимается сердце. Чувства, которые я считала, что давно похоронила, начинают жадно рваться к кислороду.

Телефон Саверо с тихим щелчком закрывается, и он небрежно кладет руку поверх моей. Я опускаю взгляд на его пальцы, пытаясь понять, когда тепло пробьется сквозь кожу или когда внизу живота взлетят бабочки, но ничего не происходит. Хотя, с другой стороны, мое сердце все еще спотыкается от последствий этой травмы. Я не была в этой церкви пять лет. И я поклялась никогда больше не переступать ее порог.

— Подожди здесь пять минут.

Я киваю и встречаюсь с его глазами, надеясь найти хоть тень мягкости, но вижу только кремень.

— Мне нужно уладить кое-какие дела.

Дверь закрывается с чуть большим усилием, чем нужно. Кожа поскрипывает, когда я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, впервые заставляя их заполниться образом Саверо или Кристиано, чем угодно, только не воспоминанием о том, как я в последний раз была здесь, прощаясь с мамой.