Я чувствую, как его взгляд опускается на меня, словно проникает прямо в душу и слышит каждую мою мысль.

— Мне повезло, — тихо говорит он. — Я смог выбрать другой путь. Я решил не идти по стопам отца и Саверо. Я не хотел такой жизни. Я чувствовал, что обязан нашей матери построить что-то другое, увеличить шансы хотя бы одного из нас дожить до шестидесяти.

Я колеблюсь, не уверена, уместен ли мой следующий вопрос, учитывая, как мало времени прошло, но, думаю, после того как мы обменялись подробностями кровавых убийств наших матерей, мы уже, наверное, перешли точку «уместного».

— Сколько лет было твоему отцу, когда он умер?

Он усмехается тихо и горько.

— До шестидесяти ему не хватало полгода.

— Боже... — шепчу я.

— Ага. — Он тяжело вздыхает, и в голосе звучит нотка недоверия. — Он ушел слишком рано. Никто этого не ожидал. Он был крепким и здоровым.

— Мне жаль. Должно быть, это был настоящий шок.

Он хрустит костяшками пальцев и опускает взгляд в землю.

— Кажется, Саверо держится неплохо, — пробую я осторожно.

— Мой брат никогда не покажет своих настоящих эмоций. — Его взгляд темнеет, будто это не то, что он одобряет.

Я переплетаю пальцы, и только тогда понимаю, что подхватила эту чертову привычку у Аллегры.

— Даже со мной? — тихо спрашиваю я.

Его челюсть напрягается, и он поворачивается ко мне. Жар его неотрывного взгляда на моей коже никогда не станет легче выдерживать. Каждая клетка моего тела хочет отвернуться, но, как наркоман, впервые увидевший свою дозу, я не могу отвести от него внимания.

— Я не знаю ответа на этот вопрос. — Он говорит тихо, но в его голосе есть стальная нота. — Насколько мне известно, он никогда не показывал своих настоящих эмоций никому за всю свою жизнь.

А есть ли они у него вообще? — хочу спросить я, но понимаю, как мрачно и осуждающе это прозвучит.

— Должно быть, это ужасно выматывает, — говорю я вместо этого.

Кристиано проводит ладонями по своим брюкам и встает, протягивая руку.

— Уверен, что так и есть, — отвечает он с натянутой улыбкой.

Я почти ничего не слышу, когда вкладываю свою ладонь в его, потому что пульс грохочет в ушах от ощущения его пальцев, сомкнутых вокруг моих, но клянусь, он что-то бормочет, и это звучит как: «Если бы он хоть о ком-то заботился».

Мы поднимаемся по ступеням церкви, и я даже не пытаюсь выдернуть руку из ладони Кристиано. Я знаю, что он держит ее только потому, что я едва не рухнула в обморок у него на глазах, и, вероятно, он просто не хочет иметь дело с безжизненной женщиной на похоронах любимого капо своего отца.

И все же маленькая часть меня представляет, что он держит мою руку, потому что сам этого хочет. Потому что, если он хоть немного похож на меня, он жаждет этого прикосновения и не может думать ни о чем другом, каким бы неудобным это ни было.

На вершине ступеней двери открываются, и он отпускает мою ладонь, оставляя ощущение его горячей кожи, которое медленно растворяется в плотном воздухе Бруклина.

Церковь кажется меньше, словно воспоминание о том дне блекнет рядом с этим моментом, который я разделяю с другим человеком, тоже потерявшим свою мать. С кем-то, кто понимает.

К счастью, ни одна голова не поворачивается в нашу сторону, пока мы тихо идем по проходу и скользим на первую свободную скамью. Я вижу Саверо в нескольких рядах впереди, но он не оборачивается. Да это и не имеет значения, потому что бедро Кристиано плотно прижато к моему с такой собственнической силой, что мне хочется раствориться в этом ощущении, и, несмотря на воспоминания, настойчиво толкающие в сознании, я не могу думать ни о чем другом.

Кристиано

Я вырос таким, каким был всегда, спокойным и уравновешенным.

Мамины слова до сих пор звучат у меня в ушах, даже спустя десятилетие после того, как ее сбили на улице Марчези. Ты не сможешь разгадать Кристиано. Ты никогда не поймешь, во что он играет, пока он не вытрет тобой пол.

Я был воплощением хладнокровия рядом с бушующим темпераментом Сава, ледяной стужей рядом с его неукротимым пламенем.

Когда Саверо часто рвался прямо в гущу сражения, посылая на хрен все последствия, я знал, какая сила скрывается в осторожности, в умении сдержаться и остаться вне поля зрения.

Именно поэтому я не могу усидеть спокойно, пока мы следуем за машиной Саверо, выезжая от церкви и пробираясь в самое сердце Ньюарка15 среди бела дня. Это место принадлежит Марчези, самой крупной вражеской семье в Нью-Йорке. Я не понимаю, зачем мы выбрали этот живописный маршрут. Он что, пытается похвастаться тем, что мы нашли и разделали парня, который застрелил Джио?