— Двое, — уточняю я. — Castellano Shipping Co, склад номер семь. И еще один…

Я делаю вдох.

— Один из Ди Санто.

На том конце линии повисает тишина, потом голос говорит:

— Уже едем.

Я вешаю трубку и присаживаюсь на корточки. Затем расстегиваю пиджак Саверо и лезу во внутренний карман. Я наполовину ожидал, что все это окажется ложью, но письмо действительно существует, оно сложенное и потертое. Я убираю его в свой карман, не читая, и начинаю расстегивать его пиджак. Потом разрываю его рубашку.

Вот оно. Герб Ди Санто.

Я помню, как нам было по четырнадцать, и мы сидели часами в тату-салоне в переулке под пристальным взглядом отца, пока символ святости, голубь среди языков пламени, впечатывался в нашу грудь. Волна горя захлестывает меня не по брату, которого я только что потерял, а по брату, которого у меня никогда не было.

Брат, который у меня был, никогда не заслуживал этот герб. Ни при жизни, ни в смерти.

И с этой последней дерзкой мыслью я достаю свой перочинный нож.

Трилби

Сознание возвращается ко мне медленными, глухими волнами. Я чувствую тяжесть, словно проспала несколько дней. Веки будто слиплись, и я стараюсь сосредоточиться на звуках вокруг.

Рядом слышится прерывистое пиканье и отдаленное эхо тех же звуков. Чьи-то приглушенные голоса. Легкие шаги. Чье-то дыхание совсем близко к моему телу.

В груди вспыхивает волна тоски. Она такая плотная и резкая, что я захлебываюсь ею.

— Трилби...

Чьи-то пальцы скользят по моей щеке. Папа?

— Медсестра…

— Боже, с ней все в порядке? — Сера.

— Давайте приподнимем ее. — Этот голос я не узнаю.

Я ощущаю двух человек, по одному с каждой стороны, они поддерживают меня, когда мое тело осторожно поднимают. Где я?

— Трилби, ты слышишь нас? — спрашивает Сера.

Горло обжигает боль от кашля, поэтому я лишь киваю.

— О боже, родная. Мы так за тебя переживали. — Я улавливаю запах духов Аллегры совсем рядом с носом.

— Не нависай над ней, Алли, — резко бросает папа.

— Я не нависаю, — шипит Аллегра. — Я просто хочу убедиться, что она нас слышит. Я волновалась не меньше твоего...

— Хватит спорить, — говорит Сера. Чьи-то пальцы скользят между моими, и они такие родные, что мне кажется, это моя сестра.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не издаю ни звука.

— Шшш, — это Сера. — Она пытается что-то сказать.

— Он... — начинаю я, потом сглатываю. Во рту сухо и шершаво, будто я глотнула песок. Я пробую еще раз. — Он ушел.

— Кто, милая? Саверо?

Голова взрывается болью, когда я качаю ею, и я зажмуриваюсь. Я не могу произнести его имя, потому что тогда они поймут.

— Саверо скоро будет здесь, — говорит она.

Я откидываюсь на подушки и отворачиваюсь. Сквозь окно прорываются солнечные лучи, и они режут тьму прямо в моем сердце. Я зажмуриваюсь, прячась от них.

— Кристиано поехал его искать.

Что?

Мои веки распахиваются, и я резко поворачиваю голову.

— Кристиано нашел тебя утром на полу на кухне и привез сюда. Он сказал, эм... — Сера бросает взгляд на папу и Аллегру.

Кристиано вернулся?

Аллегра наклоняется вперед.

— Он думает, что тебя отравили, Трилби.

Мои глаза расширяются. Отравили? Мой взгляд мечется между ними всеми. Слова «Я ничего не понимаю» звучат хрипло, но отчетливо.

— Это все, что мы знаем, — Сера прикусывает губу. — Я уверена, Кристиано расскажет больше, когда приедет.

Кристиано. Мое сердце грохочет в груди. Он едет сюда?

Надежда расправляется внутри, горячая и дрожащая, но мысль о том, что в эту же дверь может войти Саверо, — это острие иглы, готовое лопнуть ее одним прикосновением.

Тень ложится на комнату, и хотя мне кажется, что меня били по груди снова и снова, вся кожа покрывается раскаленными искрами. Я поднимаю взгляд и вижу Кристиано, стоящего в дверях. Я почти не слышу ничего сквозь оглушительный удар собственного пульса, но взгляд цепляется за коробку в его руках.

Папа резко встает.

— Ну? Ты поговорил с Саверо?

Взгляд Кристиано находит меня, и с его лица словно спадают тени.

— Прошли часы с тех пор, как ты уехал в порт. Что произошло? — В голосе папы слышится нарастающее раздражение, но, похоже, Кристиано это совсем не задевает.

Он подходит ближе, все так же глядя только на меня.

— Это был... он? — спрашивает папа, и его слова звучат хрипло, а зубы стиснуты.