Сказать это вслух, все равно что вогнать себе нож в грудь. Воздух вырывается из легких, и мне приходится сделать паузу. Как я мог этого не заметить? Если для Саверо было настолько очевидно, что отец хотел передать мне место дона, а не ему, то почему это не было очевидно и для меня? Неужели я был так ослеплен горем после смерти матери, что не видел ничего вокруг?

Если бы я остался, стало бы все яснее? Или Саверо почувствовал бы себя еще более загнанным?

А потом на меня опускается самый тяжелый вопрос из всех, как надгробная плита.

Мог ли я все это предотвратить?

Мог ли я спасти отца?

Возможно, если бы я меньше был занят собственной карьерой, я бы вовремя заметил, как рядом рушится чья-то жизнь.

Врач внимательно смотрит на меня.

— И я думаю, он пытался убить меня.

Он хмурится.

— Вас?

— Да. Яд был в стакане с водой. — Я киваю в сторону палаты, где лежит Трилби. — Но выпила его она, а не я.

— Вы уверены, что это белая куколь? — Он явно сомневается.

— Уверен. А что?

— Тогда нам придется провести другой набор анализов. Если это действительно в ее организме, мы введем специфическое противоядие.

Он поднимается и уже почти уходит, но вдруг оборачивается. В его глазах свежее, острое беспокойство.

— Нам стоит опасаться дона, сэр?

Вот на это я могу ответить с абсолютной уверенностью.

— Нет. Вам больше никогда не придется о нем беспокоиться.

Я жду, когда приедет Тони, и остаюсь рядом, пока врачи объясняют, в каком состоянии находится сердце Трилби.

— Именно поэтому ты хочешь поговорить с Саверо? — спрашивает Тони. В его голосе слышна паника, и в глазах я вижу тот самый ужас, который, похоже, уже бывал там прежде.

Я кладу руку ему на плечо.

— Он был последним, с кем я ее видел. Я хочу узнать, что он знает.

Его голос становится тише, напряженней:

— Ты думаешь, это его рук дело?

Я уверен в этом на все сто. Но не хочу отвлекать Тони от того, чтобы быть рядом с дочерью.

— Я не знаю. Но можешь мне поверить, кто бы за этим ни стоял… я прослежу, чтобы он больше никогда не проснулся.

Тони стиснутыми челюстями кивает, и между нами проходит молчаливое согласие.

Мои ноги стоят прочно, позвоночник вытягивается, а решимость зашкаливает к чертовой матери.

— Я докопаюсь до правды.

Тони смотрит на меня с жесткой решимостью, а потом стиснув зубы бросает:

— Тебе, блядь, лучше это сделать.

Я оставляю его стоять у постели дочери, не верящего в происходящее, и иду искать свою машину. К счастью, кто-то догадался убрать ее с проезда, чтобы не мешала скорой. Возле нее стоит молодой медик и, завидев меня, буквально замирает в благоговении.

— Мистер Ди Санто, — говорит он, почти кланяясь, и тут же отступает в сторону.

— Спасибо, парень. — Я кидаю ему свернутую пачку купюр, сажусь за руль и завожу двигатель.

Кристиано

Я тихо захлопываю дверцу машины и осматриваюсь. Мне еще никогда не доводилось бывать в порту Тони Кастеллано, но, черт возьми, стоило приехать сюда раньше. Сразу видно, что за этим местом ухаживают. Дороги чистые, все аккуратно, и рабочие выглядят в основном спокойными и довольными. Только те, чьи взгляды на мгновение скользят в мою сторону, начинают выглядеть напряженными.

Три огромных контейнера выстроены бок о бок. На одной из дверей висит табличка, указывающая, где находится приемная для посетителей. Полагаю, остальные два — это офис Тони и комната отдыха для работников.

Я открываю дверь приемной, и две женщины поднимают головы. Обе постарше, примерно возраста Аллегры, и, похоже, были погружены в работу — до тех пор, пока не увидели мое лицо. Теперь на них написано в основном одно: тревога.

Одна из них встает.

— Мистер Ди Санто... Чем могу помочь?

— Мой брат еще здесь?

— Думаю, да, сэр. Он был на складе у воды, на южной стороне порта. Во всяком случае, он сказал, что направляется туда.

— Я не видела, чтобы он уходил, — говорит вторая, с легкой, почти умоляющей надеждой на лице.

— Спасибо. — Я собираюсь выйти, но замираю на полпути. Хмурюсь, обдумывая что-то, а потом бросаю взгляд на женщин. — Сделайте мне одолжение. Что бы вы ни услышали в ближайшие пятнадцать минут... не звоните охране, ладно?

Обе расширяют глаза.

— Ни в охрану, ни в полицию, ни Тони. И вообще никому. Поняли?

Они кивают, испуганно, но послушно.