Я чувствую, как теплая, мягкая ладонь Серы накрывает мою, и по моим щекам катятся слезы. Я ощущаю, как взгляд Бенито становится внимательнее, прищуренным, но не могу отвести глаз от птицы. Она остается там до конца церемонии, и только когда приходит время произносить клятвы, слетает на подоконник.

Голос священника разрезает ткань тишины, наполненной моими слезами:

— Поскольку вы намерены вступить в союз Святого Брака, соедините правые руки и засвидетельствуйте свое согласие перед Богом и Его Церковью.

Он кивает Кристиано.

— Я, Кристиано, беру тебя, Трилби, в законные жены, чтобы быть с тобой с этого дня и навсегда, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас.

Я задерживаю дыхание и наблюдаю, как губы Трилби повторяют слова клятвы.

Мои руки дрожат, пока я смотрю, как они обмениваются кольцами, и я едва различаю слова благословения священника.

Когда их объявляют мужем и женой, и Кристиано приглашают поцеловать невесту, зал буквально взрывается. После непривычной тишины и сосредоточенности я вспоминаю, что нахожусь в комнате, полной итальянцев. Радостные крики и восклицания срываются с уст гостей, и Кристиано прижимается к Трилби губами.

На ее щеках расцветает красивый розовый румянец, и я хлопаю до тех пор, пока не начинают жечь ладони.

Когда они отстраняются друг от друга, все вокруг перестает существовать, остаются только они двое, смотрящие друг другу в глаза, как будто весь остальной мир померк.

Мой взгляд уходит за них, к мужчине, стоящему чуть позади. И сердце наполняется теплом. Бенито медленно моргает, руки в карманах, и… улыбается.

Контесса

Тема того, как Трилби шла к алтарю, сияя ярче любого лютика в полном цвету, никогда не утратит своей прелести. Сера, Аллегра, Бэмби и я не говорили ни о чем другом — ни за шампанским, ни за канапе, ни во время фотосессии, ни за ужином. И теперь, когда свет приглушен, а оркестр начал играть, мы все так же не можем перестать восхищаться тем, как потрясающе она выглядела… и как безнадежно был ею очарован Кристиано.

Аллегра и Бэмби ушли искать Папу, оставив нас с Серой вдвоем, потягивать вино и снова предаваться воспоминаниям.

Но Сера вдруг обрывает фразу на полуслове, ее взгляд цепко устремлен куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь… и сердце у меня раскрывается от тепла.

Бенито стоит передо мной, одна рука за спиной, другая — протянута вперед.

— Можно пригласить тебя на танец?

У меня перехватывает дыхание

— Я думала, ты говорил, что не танцуешь.

Его брови хмурятся.

— Я такого не говорил.

Я оглядываюсь на Серу, и она ободряюще кивает.

Я снова поворачиваюсь к нему:

— Ну… ладно. Почему бы и нет.

Он берет меня за руку и ведет на танцпол. Я сразу чувствую музыку — как будто ее корни поднимаются сквозь пол и обвивают мои ноги.

Бенито поднимает мне руки, и я обвиваю запястьями его шею.

— Блин, у меня плечо сведет, если я буду танцевать в такой позе, — ворчу я.

Он закатывает глаза:

— Ты всегда такая драматичная, когда танцуешь?

Я уже готовлюсь огрызнуться, но в этот момент его ладони скользят мне на талию — и весь воздух вырывается из груди.

Честно… он просто гигант. У меня уже шея затекла, пока я тянусь вверх.

— Ладно, соплячка, — вздыхает он. — Но только один раз.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду, как он просовывает руки мне под мышки и приподнимает — так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

Нервы берут верх, и я начинаю озираться в поисках Аллегры. Если она это увидит, вполне может подскочить к нам с грозным выражением и потребовать, чтобы он немедленно меня опустил.

Он прижимает меня к себе, а потом каким-то магическим образом высвобождает руки из-под моих подмышек и обвивает ими мою спину.

Его глаза сужаются, а полные, опасные губы шевелятся:

— Что же мне с тобой делать, Контесса Кастеллано?

Я прикусываю нижнюю губу и медленно вытягиваю ее, пока она не освобождается с мягким хлопком. Бенито провожает это движение взглядом… и сглатывает. Я наклоняюсь к его уху:

— Ничего слишком экстремального… пока, — шепчу я.

Когда я возвращаюсь к его глазам, в них уже нет напряжения, только мягкость. А потом он приподнимает бровь:

— Наручники? Я могу одолжить у Ауги.

Я качаю головой, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку.

Его глаза становятся еще уже:

— Миссионерская?

Меня прошибает. Одно это слово, простое, классическое, ванильное, поджигает мою кровь изнутри. В голове тут же вспыхивает образ: Бенито, медленно нависающий надо мной, раздвигающий мои бедра одной своей мощной ногой, татуировки на груди напрягаются от усилия, его член скользит в меня… и глаза затуманиваются.

— Блядь, — протягивает он. — Вот оно, да? Я сверху. Долгий, медленный, хороший трах.

Кровь стремительно приливает к коже, все тело будто пульсирует.