Его грудь прижимается к моей спине, и мы содрогаемся в конвульсиях, которые, кажется, длятся целую вечность. К концу мы оба тяжело дышим, облитые потом, липкие от жара и близости. Он скользит губами от основания моей шеи к уху, затем втягивает в рот нежную мочку, посасывая ее с мучительной лаской. Мне хочется повернуть голову, поймать его губы своими, но я не делаю этого. Это разрушит чары. Это станет моментом осознания, я выйду отсюда с предельной ясностью того, что я только что сделала, и стыд захлестнет меня с головой.

Единственное, что способно сохранить мне рассудок, — это двусмысленность. Проще жить с мыслью, что я просто позволила незнакомцу выебать меня в темной комнате, чем с правдой о том, что я вернулась к мужчине, который похитил меня, уверял, что мне нельзя доверять, и все равно заставил меня кончить, против воли, против логики, против всего.

Правда хлещет, как ремень по голой коже. Я только что отдала ему другую, извращенно хрупкую версию своей девственности, и ни за что бы не отказалась от этого.

Где-то глубоко внутри… мы оба это знаем.

Мы оба знаем, что переступили черту, такую обнаженную и интимную, что, что бы ни случилось дальше, дороги назад уже нет.

* * *

Я пошатываясь возвращаюсь по коридору к нашему люксу, все еще в полубреду. В том самом, в который впала, когда Бенито сорвал с себя рубашку, вытер меня насухо, а потом отступил в сторону, позволив мне пройти мимо него и выйти из комнаты.

Я делаю глубокий вдох, который никак не помогает мне выйти из транса, в котором я нахожусь, затем открываю дверь. Бэмби играет во что-то на телефоне, а вот Трилби и Сера поднимают на меня глаза. Судя по шпилькам и бигуди в волосах Трилби, Сера закончила с ней уже довольно давно.

— Где ты была? — спрашивает Сера, округляя глаза. — Во Франции?

Я смотрю на нее в полном ступоре.

— Шампанское, Тесс, — продолжает она. — Ты его достала?

— Я… — У меня по спине пробегает дрожь, кровь кипит, а по коже медленно ползет стыд. Между ягодицами все ноет, будто я провела там три раунда на ринге, но клитор… поет. Мне приходится изо всех сил собирать себя, чтобы вернуться к вопросу Серы. — Нет. Я его не нашла.

Сера вскакивает на ноги, и я уже готова к раздраженному вздоху, но вместо этого она сияет.

— Не переживай, я схожу в бар и принесу бутылку. Сейчас вернусь!

Когда дверь за ней закрывается, я перевожу взгляд на Трилби и замечаю, что она подняла бровь.

— Ты в порядке? — ее голос звучит с сомнением.

— Все нормально, — отвечаю я ровным, бесцветным тоном. — Я просто не нашла его.

— Зато, похоже, нашла кое-что другое, — усмехается она, и только теперь я замечаю, что Бенито, должно быть, подобрал те пачки с чипсами, которые я обронила, и сунул мне в руки, когда я уходила.

— А, да, — я смотрю на пакеты, как будто они с другой планеты, и передаю их Трилби. Она тут же разрывает упаковку и запихивает в рот горсть за горстью.

* * *

Я сажусь у окна и смотрю, как солнце встает над покачивающимися пальмами, с пеньюаром, сползшим к бедрам. Сейчас пять утра, в комнате прохладно от кондиционера, на мне почти ничего нет, но я все равно чувствую, как внутри все пылает. Я откидываю голову назад, прислоняясь к оконной раме, и закрываю глаза. Передо мной только стена теней, но внутри я ощущаю все. Желудок сжимается и тает, когда я вспоминаю его мягкие, ласкающие пальцы и то, как он проник в меня, туда, где еще никто не был. И голова кружится от осознания того, что… снова… мне это понравилось.

Я не понимаю себя. Я всегда знала, что во мне есть дикость, но это… другое. Это тьма. Меня связывали против воли. Ко мне подходили в полной темноте. И все же я участвовала в этом удовольствии, и в том, что я отдавала, и в том, что получала. Я полностью включилась в происходящее.

И я бы повторила все это снова — с ним.

Шорох одеяла заставляет меня открыть глаза.

— Который час?

Я поворачиваюсь и вижу, как Трилби протирает глаза.

— Всего пять. Тебе стоит попробовать еще поспать. У тебя сегодня важный день — репетиция.

Я улыбаюсь, и по венам одновременно разливаются волнение и тревога.

Трилби приподнимается и оглядывает комнату. Сера спит рядом с ней на широкой кровати, растянувшись, как мертвая, а Бэмби ничуть не менее безжизненно валяется на дополнительной кровати на другом конце люкса.

— Я не могу заснуть снова, если уже проснулась, — она тянется, поднимая руки над головой, затем натягивает на ноги те самые банальные, пушистые тапочки, которые мы подарили ей на девичник.

Она неслышно пересекает ковер и присаживается на подоконник напротив меня.

— Ты спала?

Я отмечаю, что она не спросила «много» или «хорошо», и понимаю, что от старшей сестры мне не скрыться.

— Не особо.

Она понижает голос до шепота, мы ведь не одни в комнате.

— Это из-за него?

Я вздыхаю и отвожу взгляд к окну.

— Да.