И я на самом деле хотела в него выстрелить. Убить. Закончить все раз и навсегда. Я держала пистолет в руках и чувствовала его вибрацию, власть над чужой жизнью. На доли секунд я ощутила себя вершителем чужой судьбы. Если бы я не испугалась собственных эмоций, нажала бы я на спусковой крючок?

Он сказал, что накажет меня, если я не выстрелю. Все мое тело взбунтовалось против разума. Оно желало исполнения угрозы так сильно, словно ничего в мире не сделает меня счастливее.

Я ненормальная. Сумасшедшая!

– Алана, ты плачешь? – спросил он, прикоснувшись кончиками пальцев к моему лицу.

Погрузившись в горестные мысли, я не сразу осознаю, о чем он спрашивает. Да, по моим щекам и впрямь текут слезы. Хорошо, что здесь темно – не приходится встречаться с ним глазами.

– Я хочу домой. Не хочу никого видеть. И тебя не хочу видеть. Зачем ты только появился в моей жизни?

Мне невыносимо находиться в собственном теле, противно и больно, словно в душу забрался стервятник и теперь дерет меня своими когтями.

– Алана…

Он собирается что-то сказать, но я перебиваю его.

– Джон Доу – твое настоящее имя? – с надрывом спрашиваю я.

– Молодец, запомнила. Нет, полицейские дают это прозвище неопознанному телу, либо так называют кого-нибудь в новостях, чтобы не разглашать настоящее имя, – со знанием дела объясняет он.

Ну конечно, ему ли не знать о таких вещах.

– Понятно… И как на самом деле тебя зовут, я никогда не узнаю, верно? – с обидой говорю я, шмыгнув носом.

– Узнаешь, Алана. И лицо увидишь. Сейчас не время, – тяжело вздохнув, отвечает он.

– Думаешь, что я пойду в полицию? Ты разве не понял, что у меня кишка тонка? – обреченно подмечаю я.

Он усмехается и поясняет, как ребенку:

– Она не тонка, детка. Просто ты так же зависима от меня, как и я от тебя.

– Чушь собачья! – зло вырывается у меня.

Хмыкнув, он начинает стучать ладонью по полу, наверное, чтобы нащупать пистолет. Когда слышится щелчок металла, я понимаю, что он его нашел и поставил на предохранитель.

– Надо идти, а то нас тут до утра запрут.

– Я не выйду в зал в таком виде! Там полно людей, а у меня лицо заплаканное, платье мятое и даже трусов нет! – недовольно цежу я, с ужасом представляя изумленные лица подруг.

Чтобы избежать позора, я всерьез подумываю остаться здесь навечно.

– Успокойся, я знаю, где здесь черный ход.

Сначала я радуюсь, пока не вспоминаю:

– Все равно не могу. Мой рюкзак остался у бармена. Там ключи, телефон и документы.

– Бармена? – недоверчиво уточняет он.

Боги, он же не собирается за это избить бармена?!

– Да, мне неудобно было с ним ходить по залу. Бармен засунул его в свой ящик. Обычная практика на автограф-сессиях или фан-вечерах оставить вещи у персонала, – тороплюсь объяснить я.

– Ясно, я схожу за ним. Не волнуйся, Алана.

В легкие проникает густой запах пыли и плесени, все пространство утопает в сизом тумане, сквозь который проглядываются зыбкие тени. Тишина давит и пробирается колючим холодом под кожу.

– Где я?

– Я-я-я-я, – отвечает эхо.

Мое дыхание кажется невероятно громким и тяжелым, как у моей умирающей матери. Внезапно за спиной слышится чье-то неторопливое шарканье. Я оглядываюсь, но внутри белесой пелены только пустота, и она пугает еще сильнее.

Мной овладевает паника и страх, я не знаю, что мне делать и куда идти. Внезапно я слышу взмахи крыльев и долгое протяжное: «Ка-а-а-р».

На меня дует ветер, пыль взметается вокруг и закручивается в воронку. Из тумана начинают вылетать вороны и кружить над моей головой, касаясь когтями волос. Я пригибаюсь ниже и ниже, закрываю голову руками и пытаюсь разобрать их назойливый шепот. Вскоре он превращается в крик и вонзается в меня, как вражеские стрелы:

– Шлюха! Шлюха! Шлюха!

– Грех! Грех! Грех!

– Грех! Шлюха! Ты грязная!

– Гореть тебе в Чистилище!

– Помогите! Помогите! – зову на помощь я, зажимая уши ладонями.

Внезапно крик стихает, и я чувствую, как чья-то ласковая рука гладит меня по голове. Я поднимаю глаза и вижу перед собой маму. Она нежно улыбается, но с каждой секундой ее губы растягиваются сильнее и превращаются в звериный оскал. Я пытаюсь закричать, но грудь будто что-то сжимает и не дает произнести и слова. Закрыв глаза, я отползаю дальше и слышу мамин голос:

– Ты грязная, распутная. Дьявол вымазал тебя с ног до головы в грехе! Нужно очистить твою душу, Алана. Ты должна… – мама протягивает мне черную кожаную плеть с металлическими бусинами.

– Нет! Нет! Нет! Нет!

– Алана! Алана, проснись! Это сон, кошмар. Т-ш-ш. Просто сон.

Открыв глаза, я вижу над собой обеспокоенное лицо Джесс. Я всхлипываю и обнимаю ее за шею.

Сон. Просто сон. Я не шлюха. Не шлюха.

Джесс гладит меня по влажной от холодного пота спине и что-то говорит, успокаивая, а я прокручиваю в памяти завершение вчерашнего вечера.

Зверь забрал мою сумку у бармена и вывел нас из здания через черный ход. Он не позволил мне вести машину и сел за руль сам. Мимо пролетали огни города, по радио играла песня Маккензи Аромба «Underwater»: