Я потратил столько времени, пытаясь убедить полицию, что никакого ограбления не было, но вскоре стало ясно, что они никогда не станут слушать четырнадцатилетнего подростка. Даже когда я рассказала им о незнакомце, Греге, и списке, который ему дали мои родители.

— Это не теория заговора, парень, — сказал мне один из полицейских.

Мне пришлось стиснуть зубы и идти дальше, зная, что я должен сделать это сам, если действительно хочу что-то изменить.

Но будучи не несовершеннолетним, у системы были на меня другие планы. Большинство из которых были связаны с чередой приемных семей в районе Бостона. Я побывал в двух домах, до того как понял, что это не для меня. В первом из них всё было хорошо, если под «хорошо» тот минимум, который необходим для поддержания жизни. Меня перевели из него, когда в доме стало слишком много детей, все до десяти лет.

Во втором доме, однако, жили еще три мальчика-подростка. С первой же встречи мне стало ясно, что если издеваются раз, то издеваются всегда. Они бросили один взгляд на мою тощую фигуру, высмеяли и превратили мою жизнь в ад. Я пробыл там в общей сложности три месяца, пока порезы и синяки накопились до такой степени, что нормальная деятельность превратилась в тяжелую работу. Я ковылял, а не шел, потому что у меня, вероятно, были сломаны кости. Для тех детей это означало слабость, и был открыт сезон для худшего.

В ночь, когда я сбежал, я едва мог двигаться. Я украл велосипед и крутил педали так быстро и так много, как только мог, пока в какой-то момент не упал.

Может быть, мне повезло, а может, это было мое несчастье, но место, где я упал, по иронии судьбы оказалось рядом с Базиликой Пресвятой Богородицы Вечной Помощи.

В какой-то момент я потерял сознание, но, очнувшись, обнаружил, что лежу в теплой постели, и все мои раны обработаны. Они внимательно посмотрели на меня и поняли, что я беглец, и поэтому предложили мне остаться там.

В Базилике также была гимназия, в которую меня быстро зачислили. Все это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, пока я не понял, как я должен был платить за свое содержание.

Для костлявого паренька, которого всегда дразнили, возможность научиться драться и при этом зарабатывать деньги на стороне казалась просто небесами — в буквальном смысле.

Я также видел в этом шанс добиться чего-то своего, чтобы в будущем одолеть Хименеса.

Я тренировался, возможно, усерднее, чем все в моем квартале. Прошло совсем немного времени, и я провел свой первый успешный бой. После этого началась череда легких побед, большинство из которых были обусловлены постоянно увеличивающейся мышечной массой и внезапным скачком роста.

К началу шестнадцати годам я был таким же большим и массивны, как все старшие бойцы. Это, похоже, забавляло старших, и они каждый раз устраивали мне поединки с более опытными бойцами. Когда я одержал свою самую трудную победу, на меня обратил внимание некий Эндрю Галлагер. Он был в гостях у новобранцев и решил, что я могу пойти с ним.

Разница между небольшими боями и боями в яме Галлагера была колоссальной. Я быстро понял, что в этой новой обстановке нужно убивать или убью тебя.

В буквальном смысле.

Бои в яме Эндрю не были обычными боями ММА. Это были жестокие бои, бои за свою жизнь. Именно здесь делались настоящие деньги. В Бостоне было несколько арен, на каждой из которых поочередно проводились различные бои. Законность или незаконность этого была столь же очевидна, как и то, что несовершеннолетних заставляли драться за еду.

Но я понимал, что это был мой шанс выжить в этом жестоком мире и завести связи. Я быстро осведомился, что значило имя Хименес в подпольном мире. И если и есть способ борьбы с огнем, то это огонь.

С моей первой драки, моего первого убийства, моей первой вылазки в пит-файт, я стремился стать лучшим.

Зверюшка Эндрю, называли они меня. И не ошибались. Я был послушным, но смертоносным. По их мнению, это лучшее сочетание.

Прошло два года. Два года, в течение которых я почти еженедельно сражался на сцене Эндрю. Два года, за которые накопилось множество трупов, а мои руки омылись кровью. Два года я наблюдал, как с каждым ударом кулаков моя человечность вытекает из моего тела.

Я смотрю на опухшую кожу на костяшках пальцев и вздыхаю, перетягивая повязку и закрепляя ее на месте. Встаю и осматриваю свое скудное жилье. Это небольшая комнатка с односпальной кроватью и ванной. При всех моих заработках за эти годы, я предпочитал спартанский образ жизни. Я иду в ванную и достаю из зеркального шкафа какую-то мазь. Внимательно осматриваю свое избитое лицо на предмет открытых ран и обильно наношу мазь на уголок рта и под глаз. Последний ублюдок, с которым я сражался, пару раз хорошенько приложил мне по лицу.