— Я хочу, чтобы ты стала его крестной матерью, — прошу я ее, когда она держит Луку на руках, с любовью глядя на него.

Как должна была сделать Аллегра.

Не пойду туда.

— Конечно, буду. Он мой маленький ангел, — она наклоняется, чтобы поцеловать его в нос, а затем снова поворачивается ко мне.

— Как твоя жена. Роды тяжелы для женщин. Надеюсь, ты не давишь на нее, чтобы... — она прервалась, когда я начал смеяться.

— Это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, мама.

Дело не только в ее внезапном изменении отношения, но и в том, что в ней есть что-то физически неприятное. За то время, что ее выписали из больницы, у меня не было ни одной похотливой мысли о ней, хотя ее фигура стала более пышной, более очаровательной от наполненности материнства.

Я смотрю на нее и ничего не чувствую.

Я стыдился себя, думая, что она прошла через такое испытание, чтобы подарить мне Луку, а теперь мне противно от ее тела.

— Будь добр к ней. Она, наверное, сейчас слаба, как физически, так и эмоционально.

Я внимательно слушаю советы мамы, обещаю вести себя хорошо и помнить о душевном состоянии жены.

Но когда я возвращаюсь домой, меня снова поражает разница в поведении Аллегры. Она кричит приказы Ане и другим сотрудникам, ее голос полон раздраженного превосходства.

— Аллегра, — начинаю я, и она наконец поворачивается ко мне, — заткнись.

Я говорю, хватая ее за руку, чтобы отвести наверх.

— Что?

Она имеет наглость хлопать на меня ресницами, как будто я попадусь на эту уловку.

— Я понимаю, что ты через что-то проходишь, но это не значит, что ты можешь оскорблять персонал, — я говорю ей, а она просто пожимает плечами.

— Я собираюсь уложить Луку спать, — не оглядываясь, я направляюсь прямо в свою комнату, купаю его и одеваю в чистую одежду, прежде чем лечь с ним на кровать.

Мне было проще просто спать с ним рядом, чем перемещаться туда-сюда между кроватью и колыбелью.

Только когда у Луки начались колики, я наконец сдался и нанял новую сиделку, потратив несколько часов на изучение резюме и собеседование со всеми потенциальными кандидатами, прежде чем одобрил миссис Маршалл, тридцатилетнюю женщину, которая, похоже, умеет обращаться с детьми.

Появление сиделки пришлось как нельзя кстати к крестинам Луки, и отец дал понять, что это скорее деловая сделка, чем что-либо еще, поскольку на празднике будут присутствовать русские.

За день до крестин я ложусь спать, надеясь, что мне удастся выспаться. Едва я задремал, как почувствовал, что кто-то скользнул под простыни рядом со мной.

Я резко просыпаюсь и вижу, что Аллегра соблазнительно смотрит на меня, ее язык украдкой облизывает губы, а взгляд блуждает по моей обнаженной груди.

— Иди спать, Аллегра, — говорю я ей, не в настроении для чего-либо. Она дуется, приближается ко мне, пока ее рука не оказывается на моей груди и не спускается вниз.

Поймав ее, я отталкиваю ее.

— Я же сказал тебе спать, — почему так происходит, что я смотрю на нее и ничего не чувствую?

— Ты больше не хочешь меня? — она смотрит на меня из-под ресниц, пытаясь придать лицу обиженное выражение.

— Ты все еще восстанавливаешься, — я отвечаю отрывисто, не желая слишком зацикливаться на отсутствии влечения к ней или на том, что она чувствуется для меня совершенно незнакомой. — Иди спать, — повторяю я.

— Я могу сделать так, чтобы тебе было хорошо, — ее рука тянется к моим брюкам, но я ловлю ее запястье в воздухе, крепко сжимая ее руку, пока она не вздрагивает от боли.

— Что ты не поняла, когда я сказал: «Иди спать”? Сейчас же!

Я сбрасываю ее с кровати, и она, похоже, понимает, что я хотел сказать, так как начинает карабкаться, раздувая ноздри.

Черт возьми, как это может быть моя Аллегра?

Это моя последняя мысль, когда усталость настигает меня, и я засыпаю.

На следующий день вечеринка в самом разгаре, родственники, о которых я даже никогда не слышал, приходят целовать меня в щеки и поздравлять с рождением сына. Но больше всего я ненавижу то, что Луку выставляют напоказ, как проклятый предмет.

Несмотря на то, что мне приходится общаться со всеми, включая русских, мои глаза следуют за миссис Маршалл, пока она носит Луку от гостя к гостю.

— Мне нужно поговорить с Владом, — говорю я его второму командиру, когда вижу его самого. Как новый пахан, Влад — единственный, кто может принимать решения относительно товаров, и, соответственно, единственный человек, которого мне нужно убедить.

— Он в саду, — сообщает он, и я киваю ему, прежде чем отправиться на поиски Влада.

Здесь слишком много людей, поэтому мне требуется время, чтобы выйти на улицу. Сейчас еще зима, и я не понимаю, зачем кому-то охотно выходить на улицу в такую погоду. Но когда я открываю дверь в сад, я слышу знакомый голос.

— Он даже не узнает, — говорит она, и, сделав еще несколько шагов, я ясно представляю себе ситуацию.